Уроки французского. здоровый Распутин

Странно: благодаря тому мы так же, в духе и перед родителями, каждый единовременно чувствуем свою вину под учителями? И не за то вовсе, в чем дело? было в школе, — нет, а за то, что-то сталось с нами после.

Я пошел в пятый род в сорок восьмом году. Правильней сказать, поехал: у нас в деревне была только лишь начальная школа, поэтому, с целью выучиваться дальше, ми пришлось вооружаться из дому за пятьдесят километров в райцентр. За неделю вначале тама съездила мать, уговорилась со своей знакомой, сколько я буду проживать у нее, а в последний день-деньской августа дядько Ваня, шофёр единственной в колхозе полуторки, выгрузил меня на улице Подкаменной, идеже ми предстояло жить, помог затаранить в дом контакт с постелью, взбадривающе похлопал на прощанье по плечу и укатил. Так, в одиннадцать лет, началась моя самостоятельная жизнь.

Голод в тот годик ещё не отпустил, а нас у матери было трое, я самый старший. Весной, если пришлось особенно туго, я глотал своевольно и заставлял уписывать сестрёнку глазки проросшей картошки и зерна овса и ржи, с намерением развести насаждения в животе, — тем временем не придется весь эпоха не далеким через экой мысли о еде. Все летига мы старательно поливали близкие суперэлита чистой ангарской водичкой, но урожая чего-то не дождались сиречь он был столь мал, что такое? мы его не почувствовали. Впрочем, я думаю, аюшки? починание каста не совсем бесполезная и человеку когда-нибудь ещё пригодится, а мы по неопытности вещь в дальнейшем делали неверно.

Трудно сказать, как бы решилась матка отпустить меня в район (райцентр у нас называли районом). Жили мы без отца, жили нимало плохо, и она, видно, рассудила, аюшки? не идет в сравнение уж не будет — некуда. Учился я хорошо, в школу ходил с удовольствием и в деревне признавался за грамотея: писал за старух и читал письма, перебрал до сей времени книжки, которые оказались в нашей неказистой библиотеке, и по вечерам рассказывал из них ребятам всякие истории, сильнее того добавляя от себя. Но особенно в меня верили, если обязанности касалось облигаций. Их за войну у людей скопилось много, таблицы выигрышей приходили часто, и тогда боны несли ко мне. Считалось, в чем дело? у меня взыскан судьбой глаз. Выигрыши и правда случались, чаще токмо мелкие, но колхозник в те годы радоваться был кто хочешь копейке, а тут из моих рук сваливалась и совсем нечаянная удача. Радость от нее неумышленно перепадала и мне. Меня выделяли из деревенской ребятни, даже если подкармливали; как-то дядько Илья, в общем-то скупой, неуступчивый старик, выиграв четыреста рублей, под горячую руку нагрёб ми мера картошки — подо весну сие было немалое богатство.

И все потому же, почто я разбирался в номерах облигаций, матери говорили:

— Башковитый у тебя малец растёт. Ты это… ну учи его. Грамота наудачу не пропадет.

И мать, не глядючи на по всем статьям несчастьям, собрала меня, несмотря на то до того последняя стержень в колеснице из нашей деревни в районе не учился. Я был первый. Да я и не понимал, равно как следует, зачем ми предстоит, какие испытания ждут меня, голубчика, на новом месте.

Учился я и тут хорошо. Что ми оставалось? — затем я сюда и приехал, другого конъюнктура у меня тогда не было, а относиться после рукава к тому, ась? на меня возлагалось, я тогда ещё не умел. Едва ли осмелился бы я пойти в школу, останься у меня невыученным даже единодержавно урок, оттого по всем предметам, опричь французского, у меня держались пятёрки.

С французским у меня не ладилось с подачи произношения. Я легко запоминал трепотня и обороты, души переводил, пленительно справлялся с трудностями правописания, но произношение с головой выдавало однако моё ангарское родословная вплоть до последнего колена, идеже ни один человек чтобы не выговаривал иностранных слов, разве общо подозревал об их существовании. Я шпарил по-французски на манер наших деревенских скороговорок, половину звуков за ненадобностью проглатывая, а вторую половину выпаливая короткими лающими очередями. Лидуся Михайловна, училка французского, слушая меня, расслабленно морщилась и закрывала глаза. Ничего подобного она, конечно, не слыхивала. Снова и снова возлюбленная показывала, в духе произносятся носовые, сочетания гласных, просила повторить — я терялся, звякало у меня во рту деревенел и не двигался. Все было впустую. Но самое страшное начиналось, когда-когда я приходил из школы. Там я невольно отвлекался, однако эпоха вынужден был самую малость делать, после этого меня тормошили ребята, вообще с ними — хочешь не хочешь приходилось двигаться, играть, а на уроках — paботать. Но едва я оставался один, враз наваливалась тоска — мухи дохнут по дому, по деревне. Никогда первоначально даже если на день я не отлучался из семьи и, конечно, не был навеселе к тому, дай тебе обретаться средь чужих людей. Так ми было плохо, где-то с убитым видом и постыло! — хуже всякой болезни. Хотелось только лишь одного, мечталось об одном — на флэт и домой. Я сильно похудел; мать, приехавшая в конце сентября, испугалась за меня. При ней я крепился, не жаловался и не плакал, но, от случая к случаю возлюбленная стала уезжать, не выдержал и с ревом погнался за машиной. Мать махала ми рукой из кузова, в надежде я отстал, не позорил себя и ее, я ничего не понимал. Тогда возлюбленная решилась и остановила машину.

— Собирайся, — потребовала она, нет-нет да и я подошел. Хватит, отучился, поедем домой.

Я опомнился и убежал.

Но похудел я не только по причине тоски по дому. К тому же ещё я постоянно недоедал. Осенью, временно дядища Ваня возил на своей полуторке зерно в Заготзерно, стоявшее неподалёку от райцентра, еду ми присылали изрядно часто, приближенно единовременно в неделю. Но вся напасть в том, аюшки? ми ее не хватало. Ничего вслед за тем не было, вдобавок пища и картошки, эпизодически родимая набивала в баночку творогу, какой у кого-то почти черт знает что брала: корову симпатия не держала. Привезут видимое дело много, хватишься вследствие двушник дня — пусто. Я очень живо стал замечать, ась? добрая супруг мой питание черт знает куда самым таинственным образом исчезает. Проверил — круглым счетом и есть: был нету. То же самое творилось с картошкой. Кто потаскивал — тётя Надя ли, крикливая, замотанная женщина, которая одна мыкалась с тремя ребятишками, неизвестно кто из ее старших девчонок или — или младший, Федька, — я не знал, я боялся даже если не далеким с кой мысли об этом, не то что следить. Обидно было только, зачем стрефил за меня отрывает последнее от своих, от сестренки с братишкой, а оно целое одинаково идёт мимо. Но я заставил себя подчиниться и с этим. Легче матери не станет, кабы симпатия услышит правду.

Голод после этого капли не походил на голод в деревне. Там всегда, и особенно осенью, не возбраняется было нечто перехватить, сорвать, выкопать, поднять, в Ангаре ходила рыба, в лесу летала птица. Тут ради меня до сей времени кругом было пусто: чужие люди, чужие огороды, чужая земля. Небольшую речушку на десять рядов процеживали бреднями. Я как-то в воскресенье просидел с удочкой цельный сутки и поймал трёх маленьких, с чайную ложку, пескариков — от такой рыбалки как и не раздобреешь. Больше не ходил — что такое? напрасно момент переводить! По вечерам околачивался у чайной, на базаре, запоминая, что-то почём продают, давился слюной и шел ни с чем обратно. На плите у тети Нади стоял раскалённый чайник; пошвыркав гольного кипяточку и согрев желудок, ложился спать. Утром снова в школу. Так и дотягивал до того счастливого часа, от случая к случаю к воротам подъезжала полуторатонка и в дверъ стучал дяденька Ваня. Наголодавшись и зная, сколько харч выше- весь в одинаковой мере растянуто не продержится, как бы я его ни экономил, я наедался до отвала, до рези и животе, а затем, после число alias два, сызнова подсаживал щебенка на полку.

* * *

Однажды, ещё в сентябре, Федька спросил у меня:

— Ты в «чику» резаться не боишься?

— В какую «чику»? — не понял я.

— Игра такая. На деньги. Если деньга есть, пойдём сыграем.

— Нету.

— И у меня нету. Пойдём так, по малой мере посмотрим. Увидишь, что здорово.

Федька повёл меня за огороды. Мы прошли по краю продолговатого, грядой, холма, плотно заросшего крапивой, еще чёрной, спутанной, с отвисшими ядовитыми гроздьями семян, перебрались, прыгая по кучам, после старую свалку и в низинке, на чистой и ровной жалкий поляне, увидели ребят. Мы подошли. Ребята насторожились. Все они были ориентировочно тех же лет, зачем и я, помимо одного — рослого и крепкого, заметного своей против воли и властью, парня с длинной рыжей чёлкой. Я вспомнил: он ходил в седьмой класс.

— Этого ещё дьявол привёл? — недовольно сказал oн Федьке.

— Он свой, Вадик, свой, — стал оказываться правильным Федька. — Он у нас живёт.

— Играть будешь? — спросил меня Вадик.

— Денег нету.

— Гляди не вякни кому, сколько мы здесь.

— Вот ещё! — обиделся я.

Больше на меня не обращали внимания, я отошел в сторонку и стал наблюдать. Играли не все-то шестеро, то семеро, другие лишь глазели, болея в основном за Вадика. Хозяйничал в этом месте он, сие я понял сразу.

Разобраться в игре нуль не стоило. Каждый выкладывал на кон по десять копеек, стопку монет решками на-гора опускали на площадку, ограниченную жирной чертой метрах в двух от кассы, а с другой стороны, от валуна, вросшего в землю и служившего упором интересах передней ноги, бросали круглую каменную шайбу. Бросать ее надо было с тем расчётом, чтоб возлюбленная что позволяется ближе подкатилась к черте, но не вышла за нее, — между тем ты получал резон первым рассекать кассу. Били всё той же шайбой, стараясь перевернуть. монеты на орла. Перевернул — твоя, бей дальше, нет — отдай сие резон следующему. Но важней токмо считалось ещё присутствие броске сервировать шайбой монеты, и если возьми хоть одна из них оказывалась на орле, весь ящик не принимая во внимание разговоров переходила в твой карман, и игра начиналась снова.

Вадик хитрил. Он шел к валуну впоследствии всех, нет-нет да и полная nature-morte очерёдности была у него под глазами и он видел, камо бросать, воеже иссякнуть вперёд. Деньги доставались первым, до последних они доходили редко. Наверное, по сию пору понимали, что такое? Вадик хитрит, но сказать ему об этом последняя стержень в колеснице не смел. Правда, и играл он хорошо. Подходя к камню, только-только приседал, прищурившись, наводил шайбу на цель и неторопливо, эластично выпрямлялся — таз выскальзывала из его щипанцы и летела туда, куда как он метил. Быстрым движением головы он забрасывал съехавшую чёлку наверх, нерадиво сплёвывал в сторону, показывая, что-нибудь ремесло сделано, и ленивым, фальшиво замедленным медленный ступал к деньгам. Если они были в куче, бил резко, со звоном, одиночные же монетки трогал шайбой осторожно, с накатиком, чтоб монетка не билась и не крутилась в воздухе, а, не поднимаясь высоко, сумме только что переваливалась на другую сторону. Никто чище в такой мере не умел. Ребята лупили на авось и доставали новые монеты, а кому не для чего было доставать, переходили в зрители.

Мне казалось, что, до скорого свидания у меня деньги, я бы аэрозоль играть. В деревне мы возились с бабками, но и там нужен безошибочный глаз. А я, опричь того, любил непщевать интересах себя забавы на меткость: наберу по пальцам позволяется пересчитать камней, отыщу задача потруднее и бросаю в нее до тех пор, сей поры не добьюсь полного результата — десятеро из десяти. Бросал и сверху, по причине плеча, и снизу, навешивая кремень надо целью. Так что такое? кой-какая умелость у меня была. Не было денег.

Мать поелику и отправляла ми хлеб, ась? денег у нас не водилось, по-иному я покупал бы его и здесь. Откуда им в колхозе взяться? Все же раза двуха возлюбленная подкладывала ми в письмо по пятерке — на молоко. На теперешние сие полтинник копеек, не разживешься, но все непропорционально деньги, на них на базаре допускается было укупить отлично поллитровых баночек молока, по рублю за баночку. Молоко ми наказано положения риз от малокровия, у меня многократно ни с того ни с сего принималась предисловий юлить голова.

Но, получив пятёрку в третий раз, я не пошел за молоком, а разменял ее на мелочь и отправился за свалку. Место в этом месте было выбрано с толком, нуль не скажешь: полянка, замкнутая холмами, ниоткуда не просматривалась. В селе, на виду у взрослых, за такие зрелище гоняли, грозили директором и милицией. Тут нам десятая спица не мешал. И недалеко, за десять минут добежишь.

В первый крат я спустил девяносто копеек, во второй шестьдесят. Денег было, конечно, жалко, но я чувствовал, что-нибудь приноравливаюсь к игре, десница понемножку привыкала к шайбе, училась расслаблять к броска казаться столько силы, в какой мере требовалось, в надежде блюдо пошла верно, ставни равным образом учились наперед знать, несравнимо возлюбленная упадёт и сколько ещё прокатится по земле. По вечерам, эпизодически постоянно расходились, я снова возвращался сюда, доставал из-под камня спрятанную Вадиком шайбу, выгребал из кармана свою глупость и бросал, доколь не темнело. Я добился того, что-нибудь из десяти бросков три либо — либо хорошо угадывали безошибочно на деньги.

И наконец наступил день, в некоторых случаях я остался в выигрыше.

Осень стояла тёплая и сухая. Ещё и в октябре пригревало так, что такое? позволяется было шагать в рубашке, дожди выпадали жидко и казались случайными, ненароком занесёнными откуда-то из непогодья слабым попутным ветерком. Небо синело вовсе по-летнему, но стало словно бы уже, и солнце заходило рано. Над холмами в чистые отрезок времени курился воздух, разнося горьковатый, пьяный смрад аспермический полыни, отчетливо звучали дальние голоса, кричали отлетающие птицы. Трава на нашей поляне, пожелтевшая и сморенная, все же осталась темпераментный и мягкой, на ней возились свободные от игры, а лучше сказать, проигравшиеся ребята.

Теперь любой число задним числом школы я прибегал сюда. Ребята менялись, появлялись новички, и только Вадик не пропускал ни одной игры. Она минуя него и не начиналась. За Вадиком, в духе тень, следовал большеголовый, подстриженный подо машинку, коренастенький парень, по прозвищу Птаха. В школе я Птаху до этого не встречал, но, забегая вперёд, скажу, почто в третьей четверти он вдруг, наравне зазимок на голову, свалился на наш класс. Оказывается, остался в пятом на второй годок и под каким-то предлогом устроил себя до января каникулы. Птаха в свой черед большей частью выигрывал, как например и не так, как бы Вадик, поменьше, но в убытке не оставался. Да потому, наверно, и не оставался, сколько был походя с Вадиком и тот ему помалу помогал.

Из нашего класса на полянку временем набегал Тишкин, суетливый, с моргающими глазёнками мальчишка, любивший на уроках вздувать руку. Знает, не знает — целое эквивалентно тянет. Вызовут — молчит.

— Что ж ты руку поднимал? — спрашивают Тишкина.

Он шлепал своими глазенками:

— Я помнил, а пока вставал, забыл.

Я с ним не дружил. От робости, молчаливости, излишней деревенской замкнутости, а главное — от дикой тоски по дому, не оставлявшей во мне никаких желаний, ни с кем из ребят я тогда ещё не сошелся. Их ко мне равным образом не тянуло, я оставался один, не понимая и не выделяя из горького своего положения одиночества: один — вследствие чего зачем здесь, а не дома, не в деревне, вслед за тем у меня товарищей много.

Тишкин, казалось, и не замечал меня на полянке. Быстро проигравшись, он исчезал и появлялся опять не скоро.

А я выигрывал. Я стал одолевать постоянно, кажинный день. У меня был нестандартный расчет: не надо разъезжать шайбу по площадке, добиваясь полномочия на первый удар; от случая к случаю бессчётно играющих, сие не просто: нежели ближе тянешься к черте, тем лишше опасности превзойти за нее и остаться последним. Надо закрывать кассу подле броске. Так я и делал. Конечно, я рисковал, но при моей сноровке сие был законный риск. Я мог оказаться в проигрыше три, фошка раза подряд, зато на пятый, забрав кассу, возвращал частный фиаско втройне. Снова проигрывал и снова возвращал. Мне иногда приходилось стучаться шайбой по монетам, но и тут я пользовался своим приемом: разве Вадик бил с накатом на себя, я, наоборот, тюкал от себя — в такой мере было непривычно, но так поднос придерживала монету, не давала ей вертеться и, отходя, переворачивала позже за собой.

Теперь у меня появились деньги. Я не позволял себя неумеренно впадать в крайность игрой и торчать на полянке до вечера, ми нужен был лишь рубль, кажинный табель по рублю. Получив его, я убегал, покупал на базаре баночку семя (тётки ворчали, глядючи на мои погнутые, побитые, истерзанные монеты, но молоко наливали), обедал и садился за уроки. Досыта целое так же я не наедался, но уже одна мысль, что-то я пью молоко, прибавляла ми силы и смиряла голод. Мне следственно казаться, что-то и голова в настоящее время у меня кружится значительно меньше.

Поначалу Вадик умиротворенно относился к моим выигрышам. Он и сам не оставался внакладе, а из его карманов вряд ли ми что-нибудь перепадало. Иногда он даже похваливал меня: вот, мол, во вкусе потребно бросать, учитесь, мазилы. Однако незадолго Вадик заметил, что-нибудь я слишком ахнуть безграмотный успеешь выхожу из игры, и однажды остановил меня:

— Ты что это — загрёб кассу и драть? Ишь расторопный какой! Играй.

— Мне уроки надо, Вадик, делать, — стал оправдываться я.

— Кому полагается творить уроки, оный семо не ходит.

А Птаха подпел:

— Кто тебе сказал, ась? где-то играют на деньги? За это, хочешь знать, бьют маленько. Понял?

Больше Вадик не давал ми шайбу первоначально себя и подпускал к камню только лишь последним. Он хорошо бросал, и нередко я лез в карман за новой монетой, не прикоснувшись к шайбе. Но я бросал лучше, и если уж мне доставалась мочь бросать, шайба, вроде намагниченная, летела верно на деньги. Я и сам удивлялся своей меткости, ми надо бы усечь замедлить её, дуться незаметней, а я бесхитростно и безжалостно продолжал зарабатывать кассу. Откуда ми было знать, в чем дело? никогда в жизни и никому ещё не прощалось, буде в своем деле он вырывается вперёд? Не жди в этом случае пощады, не ищи заступничества, про других он выскочка, и больше всех ненавидит его тот, кто именно идёт за ним следом. Эту науку ми пришлось в ту осень изучить на собственной шкуре.

Я только который паки угодил в деньги и шел вербовать их, от случая к случаю заметил, сколько Вадик наступил ногой на одну из рассыпавшихся по сторонам монет. Все другие лежали ввысь решками. В таких случаях быть броске обыкновенно кричат «в склад!», чтобы — неравно не окажется орла — скопить в целях удара денюжка в одну кучу, но я, равно как всегда, понадеялся на удачу и не крикнул.

— Не в склад! — объявил Вадик.

Я подошел к нему и попытался свести его ногу с монеты, но он оттолкнул меня, ахнуть малограмотный успеешь схватил ее с земли и показал ми решку. Я успел заметить, почто паоло была на орле, — или он не стал бы ее закрывать.

— Ты перевернул её, — сказал я. — Она была на орле, я видел.

Он сунул ми около шнобель кулак.

— А этого ты не видел? Понюхай, нежели пахнет.

Мне пришлось смириться. Настаивать на своем было бессмысленно; когда начнётся драка, никто, ни одна сердце за меня не заступится, ажно Тишкин, некоторый вертелся тут же.

Злые, прищуренные лупилки Вадика смотрели на меня в упор. Я нагнулся, тихонько ударил по ближней монете, перевернул ее и подвинул вторую. «Хлюзда на правду наведёт, — решил я. — Все в одинаковой мере я их сейчас безвыездно заберу». Снова наставил шайбу для того удара, но опустить сейчас не успел: неизвестный против всякого чаяния изо всех сил поддал ми с тылу коленом, и я неловко, склонённой долу головой, ткнулся в землю. Вокруг засмеялись.

За мной, ожидающе улыбаясь, стоял Птаха. Я oпeшил:

— Чего-о ты?!

— Кто тебе сказал, который сие я? — отперся он. — Приснилось, что ли?

— Давай сюда! — Вадик протянул руку за шайбой, но я не отдал её. Обида перехлестнула во мне трепет ни аза на свете я больше не боялся. За что? За что они что-то около со мной? Что я им сделал?

— Давай сюда! — потребовал Вадик.

— Ты перевернул ту монетку! — крикнул я ему. — Я видел, ась? перевернул. Видел.

— Ну-ка, повтори, — надвигаясь на меня, попросил он.

— Ты перевернул её, — сейчас потише сказал я, недурственно зная, зачем за этим последует.

Первым, опять двадцать пять сзади, меня ударил Птаха. Я полетел на Вадика, он быстро и ловко, не примериваясь, поддел меня головой в лицо, и я упал, из носу у меня брызнула кровь. Едва я вскочил, на меня вновь набросился Птаха. Можно было ещё выходить и убежать, но я почему-то не подумал об этом. Я вертелся меж Вадиком и Птахой, под не защищаясь, зажимая ладонью нос, из которого хлестала кровь, и в отчаянии, добавляя им ярости, напористо выкрикивая одно и то же:

— Перевернул! Перевернул! Перевернул!

Они били меня по очереди, единодержавно и второй, единовластно и второй. Кто-то третий, миниатюрный и злобный, пинал меня по ногам, дальше они почти что весь покрылись синяками. Я старался всего не упасть, ни за что в большинстве случаев не упасть, ажно в те минуты ми казалось сие позором. Но в конце концов они повалили меня на землю и остановились.

— Иди отсюда, непостоянно живой! — скомандовал Вадик. — Быстро!

Я поднялся и, всхлипывая, швыркая омертвевшим носом, поплёлся в гору.

— Только вякни кому — убьём! — пообещал ми вслед за Вадик.

Я не ответил. Все во мне недавно затвердело и сомкнулось в обиде, у меня не было сил плешь переесть из себя слово. И, лишь только поднявшись на гору, я не утерпел и, кажется сдурев, закричал в чем дело? было мочи — что-то около зачем слышал, наверное, вполне поселок:

— Переверну-у-ул!

За мной кинулся было Птаха, но сразу вернулся — видно, Вадик рассудил, почто с меня хватит, и остановил его. Минут пятерка я стоял и, всхлипывая, смотрел на полянку, идеже вновь началась игра, кроме спустился по другой стороне холма к ложбинке, затянутой около чёрной крапивой, упал на жесткую сухую траву и, не сдерживаясь больше, горько, горько заплакал.

Не было в тот день-деньской и не могло составлять во всем белом свете человека несчастнее меня.

* * *

Утром я со страхом смотрел на себя в зеркало: украшение лица вспух и раздулся, по-под левым глазом синяк, а ниже его, на щеке, изгибается жирная кровавая ссадина. Как шествовать в школу в таком виде, я не представлял, но как-то выходить приходится было, прозевать по какой бы то ни было причине уроки я не решался. Допустим, носы у людей и от природы случаются хлеще моего, и если бы не привычное место, ни за что не догадаешься, сколько сие нос, но ссадину и синяк вничью не поставить в вину нельзя: мгновенно видно, который они красуются тута не по моей доброй воле.

Прикрывая отверстие рукой, я юркнул в класс, сел за свою парту и опустил голову. Первым уроком, вроде назло, был французский. Лиля Михайловна, по праву классного руководителя, интересовалась нами пуще других учителей, и скрыть от нее что-либо было трудно. Она входила, здоровалась, но до того, в качестве кого подсадить класс, имела привычку внимательным образом рассматривать почти что каждого из нас, делая будто бы и шутливые, но обязательные для того исполнения замечания. И знаки на моем лице она, конечно, увидела сразу, взять я, по образу мог, и прятал их; я понял сие потому, ась? на меня стали становиться ребята.

— Ну вот, — сказала Лида Михайловна, открывая журнал. Сегодня промеж нас лакомиться раненые.

Класс засмеялся, а Лидия Михайловна по новой подняла на меня глаза. Они у нее косили и смотрели словно бы мимо, но мы к тому времени сделано научились распознавать, несравнимо они смотрят.

— И что случилось? — спросила она.

— Упал, — брякнул я, что-то не догадавшись рано сочинить примерно мало—мальски приличное объяснение.

— Ой, равно как неудачно. Вчера упал или — или сегодня?

— Сегодня. Нет, за день до вечером, в некоторых случаях неясно было.

— Хи, упал! — выкрикнул Тишкин, захлёбываясь от радости. — Это ему Вадик из седьмого класса поднёс. Они на деньги играли, а он стал полемизировать и заработал. Я же видел. А говорит, упал.

Я остолбенел от такого предательства. Он что — абсолютно ни ложки не понимает иначе говоря сие он нарочно? За игру на деньги нас в два счета могли выгнать вон из школы. Доигрался. В голове у меня от страха целое всполошилось и загудело: пропал, в эту пору пропал. Ну, Тишкин. Вот Тишкин приближенно Тишкин. Обрадовал. Внёс ясность — ни к чему сказать.

— Тебя, Тишкин, я хотела осведомиться абсолютно другое, — не удивляясь и не меняя спокойного, только-только безразличного тона, остановила его Лидуся Михайловна. — Иди к доске, крата уж ты разговорился, и приготовься отвечать. Она подождала, ноне растерявшийся, ставший зараз несчастным Тишкин выйдет к доске, и коротко сказала мне: — После уроков останешься.

Больше сумме я боялся, аюшки? Лидуля Михайловна потащит меня к директору. Это значит, что, помимо сегодняшней беседы, грядущее меня выведут под школьной линейкой и заставят рассказывать, почто меня побудило брать уроки сим грязным делом. Директор, Васёна Андреевич, круглым счетом и спрашивал провинившегося, что бы он ни творил, разбил окно, подрался alias курил в уборной: «Что тебя побудило ударяться сим грязным делом?» Он расхаживал хуй линейкой, закинув цыпки за спину, вынося вперёд в такт широким шагам плечи, эдак который казалось, так сказать герметически застёгнутый, оттопыривающийся тёмный френч двигается автономно с грехом пополам поперёд директора, и подгонял: «Отвечай, отвечай. Мы ждем. смотри, весь учебное заведение ждёт, что-нибудь ты нам скажешь». Ученик начинал в свое теодицея что-нибудь бормотать, но директор обрывал его: «Ты мне на вопрос отвечай, на вопрос. Как был задан вопрос?» — «Что меня побудило?» — Вот именно: почто побудило? Слушаем тебя». Дело по большей части заканчивалось слезами, чуть задним числом сего принципал успокаивался, и мы расходились на занятия. Труднее было со старшеклассниками, которые не хотели плакать, но и не могли расплатиться на вопрос Василия Андреевича.

Однажды первоначальный вопрос у нас начался с опозданием на десять минут, и все сие сезон патрон допрашивал одного девятиклассника, но, где-то и не добившись от него ни плошки вразумительного, увёл к себе в кабинет.

А что, интересно, скажу я? Лучше бы разом выгоняли. Я мельком, символически коснувшись этой мысли, подумал, сколько тем временем я смогу вернуться домой, и тут же, как обжегшись, испугался: нет, с таким позором и домой нельзя. Другое дело — если бы я сам бросил школу… Но и тогда ради меня позволяется сказать, что такое? я человек ненадёжный, единожды не выдержал того, сколько хотел, а тут и вовсе меня способен обегать каждый. Нет, только лишь не так. Я бы ещё потерпел здесь, я бы привык, но так до дому колесить нельзя.

После уроков, замирая от страха, я ждал Лидию Михайловну в коридоре. Она вышла из учительской и, кивнув, завела меня в класс. Как всегда, симпатия села за стол, я хотел уйти за третьей партой, подальше от нее, но Лидия Михайловна показала ми на первую, непосредственно накануне собой.

— Это правда, сколько ты играешь на деньги? — сразу основы она. Она спросила через силу громко, ми казалось, сколько в школе об этом нужно баять всего-навсего шёпотом, и я испугался ещё больше. Но запираться никакого смысла не было, Тишкин успел реализовать меня с потрохами. Я промямлил:

— Правда.

— Ну и как — выигрываешь тож проигрываешь? Я замялся, не зная, что такое? лучше.

— Давай рассказывай, в духе есть. Проигрываешь, наверное?

— Вы… выигрываю.

— Хорошо, примерно так. Выигрываешь, значит. И что ты делаешь с деньгами?

В первое момент в школе я долго не мог притерпеться к голосу Лидии Михайловны, он сбивал меня с толку. У нас в деревне говорили, запахивая бас по-деловому в нутро, и потому звучал он вволюшку, a у Лидии Михайловны он был каким-то мелким и легким, таково ась? в него приходилось вслушиваться, и не от бессилия вовсе — возлюбленная подчас могла заявить и всласть, а словно бы от притаенности и ненужной экономии. Я готов был свалить до сей времени на французский язык: конечно, ноне училась, нонче приноравливалась к чужой речи, баритон минус свободы сел, ослаб, вроде у птички в клетке, жди теперь, если он опять разойдётся и окрепнет. Вот и сейчас Лидуся Михайловна спрашивала так, мнимый была в это пора занята чем-то другим, побольше важным, но от вопросов ее все равняется было не уйти.

— Ну, приблизительно что такое? ты делаешь с деньгами, которые выигрываешь? Покупаешь конфеты? Или книги? Или копишь на что-нибудь? Ведь у тебя их, наверное, об эту пору много?

— Нет, не много. Я только рублик выигрываю.

— И больше не играешь?

— Нет.

— А рубль? Почему рубль? Что ты с ним делаешь?

— Покупаю молоко.

— Молоко?

Она сидела передо мной аккуратная, все умная и красивая, красивая и в одежде, и в своей женской новобракосочетавшийся поре, которую я смутно чувствовал, до меня доходил смрад духов от нее, кой я принимал за самое дыхание; к тому же возлюбленная была учительницей не арифметики какой-нибудь, не истории, а загадочного французского языка, от которого в свою очередь исходило кое-что особое, сказочное, неподвластное любому-каждому, как, например, мне. Не смея взмести шары на нее, я не посмел и обмануть её. Да и зачем, в конце концов, ми было обманывать?

Она помолчала, рассматривая меня, и я кожей почувствовал, равно как присутствие взгляде ее косящих внимательных зенки всегда мои беды и несуразности просто взбухают и наливаются своей гадкий силой. Посмотреть, конечно, было на что: до ней крючился на парте худощавый замкнутый мальчишка с разбитым лицом, замурзанный помимо матери и одинокий, в старом, застиранном пиджачишке на обвислых плечах, кто по ноге был на груди, но из которого вдали вылезали руки; в перешитых из отцовских галифе и заправленных в чирки марких светло-зеленых штанах со следами вчерашней драки. Я еще вначале заметил, с каким любопытством поглядывает Лидоня Михайловна на мою обувку. Из всего класса в чирках ходил всего только я. Лишь на следующую осень, когда-когда я наотрез отказался лететь в них в школу, мама продала швейную машину, единственную нашу ценность, и купила ми кирзовые сапоги.

— И все-таки на деньги дуться не надо, — задумчиво сказала Лидуня Михайловна. — Обошелся бы ты как-нибудь не принимая во внимание этого. Можно обойтись?

Не смея принять за истину в свое спасение, я легко пообещал:

— Можно.

Я говорил искренне, но что поделаешь, разве откровенность нашу грешно привязать верёвками.

Справедливости чтобы следует сказать, сколько в те дни ми пришлось абсолютно плохо. Колхоз свой по сухой осени ни планета ни заря рассчитался с хлебосдачей, и дядя Ваня свыше не приезжал. Я знал, почто на флэту мама места себя не находит, переживая за меня, но мне от этого было не легче. Мешок картошки, привезённый в последний единожды дядей Ваней, испарился эдак быстро, мнимый ею кормили, по крайней мере, скот. Хорошо ещё, что, спохватившись, я догадался трошки убрать подальше в стоящей во дворе заброшенной сараюшке, и вот сейчас только лишь этой притайкой и жил. После школы, крадучись, что вор, я шмыгал в сараюшку, совал небольшую толику картофелин в карман и убегал за улицу, в холмы, ради где-нибудь в удобной и скрытой низинке обзавестись огонь. Мне всё-таки миг желательно есть, хоть во сне я чувствовал, как бы по моему желудку прокатываются суточные волны.

В надежде наткнуться на новую компанию игроков, я стал полегоньку пробовать окрестные улицы, бродил по пустырям, следил за ребятами, которых заносило в холмы. Все было напрасно, весна кончился, подули холодные октябрьские ветры. И только по нашей полянке старым порядком продолжали стекаться ребята. Я кружил неподалёку, видел, как бы взблескивает на солнце шайба, как, размахивая руками, командует Вадик и склоняются по-над кассой знакомые фигуры.

В конце концов я не выдержал и спустился к ним. Я знал, ась? иду на унижение, но не меньшим унижением было однова и навсегда уходиться с тем, аюшки? меня избили и выгнали. Меня зудило посмотреть, в качестве кого отнесутся к моему появлению Вадик и Птаха и как смогу удерживать себя я. Но больше лишь подгонял голод. Мне нужен был рубль — еще не на молоко, а на хлеб. Других путей заполучить его я не знал.

Я подошел, и игра хозяйка на вывеску приостановилась, безвыездно уставились на меня. Птаха был в шапке с подвернутыми ушами, сидящей, равно как и все на нем, как птаха божья и смело, в клетчатой, навыпуск рубахе с короткими рукавами; Вадик форсил в красивой яснополянский мудрец куртке с замком. Рядом, сваленные в одну кучу, лежали фуфайки и пальтишки, на них, сжавшись подина ветром, сидел маленький, планирование пяти-шести, мальчишка.

Первым встретил меня Птаха:

— Чего пришёл? Давно не били?

— Играть пришёл, — вроде допускается спокойней ответил я, глядючи на Вадика.

— Кто тебе сказал, сколько с тобой, — Птаха выругался, — будут тута играть?

— Никто.

— Что, Вадик, приёмом будем бичевать иначе говоря подождём немножко?

— Чего ты пристал к человеку, Птаха? — щурясь на меня, сказал Вадик. — Понял, лицо шалить пришёл. Может, он у нас с тобой по десять рублей хочет выиграть?

— У вас перевелся по десять рублей, — лишь только чтоб не казаться себя трусом, сказал я.

— У нас кушать больше, нежели тебе снилось. Ставь, не разговаривай, временно Птаха не рассердился. А то он человек горячий.

— Дать ему, Вадик?

— Не надо, черт от ним играет. — Вадик подмигнул ребятам. — Он здорово играет, мы ему в подметки не годимся.

Теперь я был учёный и понимал, что-то сие такое — благодушие Вадика. Ему, видно, надоела скучная, неинтересная игра, поэтому, с тем пощекотать себя нервишки и почувствовать смачность настоящей игры, он и решил дать возможность в нее меня. Но как только лишь я затрону его самолюбие, ми опять двадцать пять не поздоровится. Он найдет, к чему придраться, поблизости с ним Птаха.

Я решил резаться рассудительно и не зариться на кассу. Как и все, дабы не выделяться, я катал шайбу, боясь ненароком ублажить в деньги, попозже тихонько тюкал по монетам и оглядывался, не зашел ли с тылу Птаха. В первые период я не позволял себя фантазировать о рубле; копеек двадцать-тридцать, на кусок хлеба, и то хорошо, и то давай сюда.

Но то, что такое? требуется было раным-ранехонько сиречь на ночь глядя случиться, разумеется, случилось. На четвертый день, когда, выиграв рубль, я собрался уйти, меня в который раз избили. Правда, на этот крата обошлось легче, но один оттиск остался: у меня весьма вздулась губа. В школе приходилось ее постоянно прикусывать. Но, как бы ни прятал я ее, наравне ни прикусывал, а Лидия Михайловна разглядела. Она с открытыми глазами вызвала меня к доске и заставила разбирать фрэнчовый текст. Я его с десятью здоровыми губами не смог бы по чести произнести, а об одной и говорить нечего.

— Хватит, ой, хватит! — испугалась Лидуха Михайловна и замахала на меня, что на нечистую силу, руками. — Да что же сие такое?! Нет, придётся с тобой делать отдельно. Другого выхода нет.

* * *

Так начались ради меня мучительные и неловкие дни. С самого утра я со страхом ждал того часа, от случая к случаю ми придётся остаться tete-а-tete с Лидией Михайловной, и, ломая язык, воссоздавать вслед за за ней неудобные на произношения, придуманные токмо пользу кого наказания слова. Ну, дьяволом ещё, во вкусе не для издевательства, три гласные объединять в один пухлый тянущийся звук, то же «о», например, в слове «beaucoup» (много), которым позволено подавиться? Зачем с каким-то пристоном распускать звуки сквозь нос, рано или поздно испокон веков он служил человеку нисколько ради иной надобности? Зачем? Должны же водиться габариты разумного. Я покрывался потом, краснел и задыхался, а Лидия Михайловна лишенный чего передышки и без жалости заставляла меня мозолить маломощный моего язык. И почему меня одного? В школе как желательно было ребят, которые говорили по-французски ни на грош не лучше, нежели я, всё-таки они гуляли на свободе, делали почто хотели, а я, во вкусе проклятый, отдувался единодержавно за всех.

Оказалось, в чем дело? и это ещё не самое страшное. Лина Михайловна беспричинно решила, ась? времени в школе у нас до второй смены остаётся в обрез, и сказала, с намерением я по вечерам приходил к ней на квартиру. Жила возлюбленная рядышком со школой, в учительских домах. На другой, большей половине под своей смоковницей Лидии Михайловны жил самовольно директор. Я шел тама как бы на пытку. И без того от природы трусливый и стеснительный, теряющийся от любого пустяка, в этой чистенькой, аккуратной квартире учительницы я в первое пора положительно каменел и боялся дышать. Мне следует было говорить, чтоб я раздевался, проходил в комнату, садился — меня приходилось передвигать, можно представить вещь, и чуть ли не силой мышковать из меня слова. Моим успехам во французском сие хоть твоя милость почто хочешь не способствовало. Но, странное дело, мы и занимались на этом месте меньше, нежели в школе, идеже нам будто бы мешала вторая смена. Больше того, Лиля Михайловна, хлопоча что-нибудь по квартире, расспрашивала меня иначе рассказывала о себе. Подозреваю, сие симпатия сознательно интересах меня придумала, личиной пошла на французский юрфак ибо лишь, почто в школе таковой шлепало ей тоже не давался и она решила нафискалить себе, что-то может захватить им не хуже других.

Забившись в угол, я слушал, не чая дождаться, эпизодически меня отпустят домой. В комнате было бессчетно книг, на тумбочке у окна стоял большущий живописный радиоприемник; с проигрывателем — редкое по тем временам, а для меня и вовсе невиданное чудо. Лида Михайловна ставила пластинки, и ловкий мужеский глас как бы ведь ни было учил французскому языку. Так либо `иначе от него никуда было не деться. Лидуша Михайловна в простом домашнем платье, в мягких войлочных туфлях ходила по комнате, заставляя меня дрожать и замирать, эпизодически возлюбленная приближалась ко мне. Я никак не мог поверить, ась? сижу у нее в доме, целое тогда было с целью меня через силу неожиданным и необыкновенным, пусть даже воздух, заполненный лёгкими и незнакомыми запахами иной, нежели я знал, жизни. Невольно создавалось ощущение, чисто я подглядываю эту дни со стороны, и от стыда и неловкости за себя я еще глубже запахивался в свой короткохвостый пиджачишко.

Лидии Михайловне тут было, наверное, полет двадцать число иначе говоря близ того; я хорошо помню ее правильное и потому не слишком живое физиомордия с прищуренными, с целью укрыть в них косинку, глазами; тугую, жидко раскрывающуюся до конца улыбку и совсем чёрные, афористично остриженные волосы. Но при во всем этом не было различимо в ее лице жёсткости, которая, наравне я позже заметил, становится с годами чуть ли не профессиональным признаком учителей, даже если самых добрых и мягких по натуре, а было какое-то осторожное, с хитринкой, недоумение, относящееся к ней самой и словно говорившее: интересно, на правах я здесь очутилась и что я здесь делаю? Теперь я думаю, почто возлюбленная к тому времени успела поездить замужем; по голосу, по походке — мягкой, но уверенной, свободной, по всему ее поведению в ней чувствовались подъём духа и опытность. А кроме того, я всегда придерживался мнения, ась? девушки, изучающие галльский или — или шпанский язык, становятся женщинами прежде своих сверстниц, которые занимаются, скажем, русским не ведь — не то немецким.

Стыдно не долго думая вспомнить, во вкусе я пугался и терялся, нет-нет да и Лиля Михайловна, закончив выше- урок, звала меня ужинать. Будь я тысячу разок голоден, из меня во всю прыть тут же выскакивал произвольный аппетит. Садиться за один княжение с Лидией Михайловной! Нет, полноте! Лучше я к завтрашнему дню на память выучу вполне запошивочный язык, с тем ни в жизнь в большинстве случаев семо не приходить. Кусок хлеба, наверное, и вправду застрял бы у меня в горле. Кажется, до того я не подозревал, почто и Лидия Михайловна тоже, как бы всё-таки мы, питается самой обыкновенной едой, а не какой-нибудь манной небесной, до тех пор симпатия представлялась ми человеком необыкновенным, непохожим на всех остальных.

Я вскакивал и, бормоча, что такое? сыт, зачем не хочу, пятился по-под стенки к выходу. Лидуха Михайловна смотрела на меня с удивлением и обидой, но остановить меня никакими силами было невозможно. Я убегал. Так повторялось малость раз, по прошествии времени Лидуся Михайловна, отчаявшись, перестала призывать меня за стол. Я вздохнул свободней.

Однажды ми сказали, сколько внизу, в раздевалке, к меня лежит посылка, которую занёс в школу какой-то мужик. Дядя Ваня, конечно, выше- шофёр, — который-нибудь ещё мужик! Наверное, жильё у нас был закрыт, а ждать меня с уроков дядечка Ваня не мог — гляди и оставил в раздевалке.

Я с трудом дотерпел до конца занятий и кинулся вниз. Тётя Вера, школьная уборщица, показала ми на стоящий в углу полотно фальшивый ящичек, в каких снаряжают посылки по почте. Я удивился: вследствие этого в ящичке? — мать в большинстве случаев отправляла еду в обыкновенном мешке. Может быть, сие и не мне вовсе? Нет, на крышке были выведены моего ранг и моя фамилия. Видно, надписал ранее тогда дядек Ваня — дабы не перепутали, с целью кого. Что сие стрефил выдумала заколачивать пища в ящик?! Глядите, кой интеллигентной стала!

Нести посылку домой, не узнав, что-то в ней, я не мог: не то терпение. Ясно, аюшки? со временем не картошка. Для пища скид тоже, пожалуй, маловата, да и неудобна. К тому же гренок ми отправляли недавно, он у меня ещё был. Тогда ась? там? Тут же, в школе, я забрался около лестницу, где, помнил, лежит топор, и, отыскав его, оторвал крышку. Под ступенчатый было темно, я вылез наоборот и, осторожно озираясь, поставил чемодан на ближний подоконник.

Заглянув в посылку, я обомлел: сверху, прикрытые тонко большим белым листом бумаги, лежали макароны. Вот сие да! Длинные жёлтые трубочки, уложенные одна к другой ровными рядами, вспыхнули на свету таким богатством, подороже которого на меня шиш не существовало. Теперь понятно, с чего мамаша собрала ящик: дай тебе макароны не поломались, не покрошились, прибыли ко мне в целости и сохранности. Я осторожно вынул одну трубочку, глянул, дунул в нее, и, не в состоянии пуще сдерживаться, стал скопидомно хрумкать. Потом таким же образом взялся за вторую, за третью, размышляя, куда бы ми засунуть ящик, с тем макароны не достались очень жирно будет прожорливым мышам в кладовке моей хозяйки. Не для того стрефил их покупала, тратила последние деньги. Нет, макаронами я так попросту не попущусь. Это вы не какая-нибудь картошка.

И вдруг я поперхнулся. Макароны… Действительно, идеже мама взяла макароны? Сроду их у нас в деревне не бывало, ни за какие шиши их там сметь нельзя. Это что же в этом случае получается? Торопливо, в отчаянии и надежде, я разгреб макароны и нашел на дне ящичка до некоторой степени больших кусков сахару и две плитки гематогена. Гематоген подтвердил: посылку отправляла не мать. Кто же в таком случае, кто? Я еще крата взглянул на крышку: моего класс, моя фамилия — мне. Интересно, аспидски интересно.

Я втиснул гвозди крышки на место и, оставив чемодан на подоконнике, поднялся на второй жилье и постучал в учительскую. Лиля Михайловна еще ушла. Ничего, наедем, знаем, идеже живёт, бывали. Значит, чисто как: не хочешь оседать за стол — получи пища на дом. Значит, так. Не выйдет. Больше некому. Это не мать: она бы и записку не забыла вложить, рассказала бы, откуда, с каких приисков взялось такое богатство.

Когда я бочком влез с посылкой в дверь, Лидуша Михайловна приняла вид, что такое? сносно не понимает. Она смотрела на ящик, тот или иной я поставил до ней на пол, и удивленно спрашивала:

— Что это? Что такое ты принес? Зачем?

— Это вы сделали, — сказал я дрожащим, срывающимся голосом.

— Что я сделала? О чем ты?

— Вы отправили в школу эту посылку. Я знаю, вы.

Я заметил, почто Лиля Михайловна покраснела и смутилась. Это был оный единственный, очевидно, случай, при случае я не боялся воззриться ей прямо в глаза. Мне было наплевать, педагогичка симпатия или — или моя троюродная тётка. Тут спрашивал я, а не она, и спрашивал не на французском, а на русском языке, минус всяких артиклей. Пусть отвечает.

— Почему ты решил, ась? сие я?

— Потому почто у нас после не бывает никаких макарон. И гематогену не бывает.

— Как! Совсем не бывает?! — Она изумилась где-то искренне, аюшки? выдала себя с головой.

— Совсем не бывает. Знать полагается было.

Лиля Михайловна сразу засмеялась и попыталась меня обнять, но я отстранился. от нее.

— Действительно, нужно было знать. Как же сие я так?! — Она на минутку задумалась. — Но тут и догадаться хоть головой об стену бейся было — честное слово! Я же муниципальный человек. Совсем, говоришь, не бывает? Что же у вас о ту пору бывает?

— Горох бывает. Редька бывает.

— Горох… редька… А у нас на Кубани яблоки бывают. Ох, как много немедленно после этого яблок. Я нынче хотела поскакать на Кубань, а приехала по какой-то причине сюда. — Лидия Михайловна вздохнула и покосилась на меня. — Не злись. Я же хотела что лучше. Кто знал, что-нибудь позволительно попасться на макаронах? Ничего, ныне буду умнее. А макароны сии ты возьми…

— Не возьму, — перебил я ее.

— Ну, дьявол ты так? Я знаю, что такое? ты голодаешь. А я живу одна, денег у меня много. Я могу сторговать что ась? захочу, но ведь ми одной… Я и ем-то помаленьку, боюсь потолстеть.

— Я совсем не голодаю.

— Не спорь, пожалуйста, со мной, я знаю. Я говорила с твоей хозяйкой. Что плохого, кабы ты возьмешь теперь сии макароны и сваришь себя нонче благообразный обед. Почему я не могу тебе помочь беспримерный раз в год по обещанию в жизни? Обещаю лишше никаких посылок не подсовывать. Но эту, пожалуйста, возьми. Тебе потребно хоть лопни убирать досыта, воеже учиться. Сколько у нас в школе сытых лоботрясов, которые ни в чем нисколько не соображают и никогда, наверное, не будут соображать, а ты способный мальчишка, школу тебе нашвыривать нельзя.

Ее голос начинал на меня функционировать усыпляюще; я боялся, зачем симпатия меня уговорит, и, сердясь на себя за то, что-нибудь понимаю правоту Лидии Михайловны, и за то, что-нибудь собираюсь ее все-таки не понять, я, мотая головой и бормоча ась? то, выскочил за дверь.

* * *

Уроки наши на этом не прекратились, я продолжал брести к Лидии Михайловне. Но теперь симпатия взялась за меня по-настоящему. Она, видимо, решила: ну что ж, запошивочный приблизительно французский. Правда, суждение от этого выходил, прогрессивно я стал вдоволь сносно артикулировать французские слова, они поуже не обрывались у моих ног тяжёлыми булыжниками, а, позванивая, пытались бог знает куда лететь.

— Хорошо, — подбадривала меня Лидуня Михайловна. — В этой четверти пятёрка ещё не получится, а в следующей — обязательно.

О посылке мы не вспоминали, но я на всякий быль держался настороже. Мало ли который Лидуся Михайловна возьмётся ещё придумать? Я по себе знал: когда-никогда нечто не выходит, безвыездно сделаешь с целью того, так чтобы вышло, где-то без труда не отступишься. Мне казалось, почто Лидуля Михайловна постоянно миг ожидающе присматривается ко мне, а присматриваясь, посмеивается надо моей диковатостью, — я злился, но злость эта, равно как ни странно, помогала ми соблюдать уверенней. Я уже был не тот покорный и беспомощный мальчишка, что боялся перешагнуть порог на этом месте шагу, помаленьку я привыкал к Лидии Михайловне и к ее квартире. Все ещё, конечно, стеснялся, забивался в угол, пряча близкие чирки подина стул, но прежние парализованность и угнетенность отступали, об эту пору я сам осмеливался задавать Лидии Михайловне вопросы и даже начинать с ней в споры.

Она сделала ещё попытку усадить меня за стол — напрасно. Тут я был непреклонен, упрямства во мне хватало на десятерых.

Наверное, поуже дозволено было покончить сии учеба на дому, самое костяк я усвоил, квакало муж отмяк и зашевелился, остальное со временем добавилось бы на школьных уроках. Впереди годы да годы. Что я потом стану делать, коли от начала до конца выучу однако одним разом? Но я не решался выговорить об этом Лидии Михайловне, а она, видимо, решительно не считала нашу программу выполненной, и я продолжал стремиться свою французскую лямку. Впрочем, лямку ли? Как-то машинально и незаметно, самовольно того не ожидая, я почувствовал влечение к языку и в свободные минуты не принимая во внимание всякого понукания лез в словарик, заглядывал в дальние в учебнике тексты. Наказание превращалось в удовольствие. Меня ещё подстёгивало самолюбие: не получалось — получится, и получится — не хуже, нежели у самых лучших. Из другого я теста, что ли? Если бы ещё не надо было ступать к Лидии Михайловне… Я бы сам, сам…

Однажды, недели после двум за истории с посылкой, Лидуня Михайловна, улыбаясь, спросила:

— Ну, а на деньги ты больше не играешь? Или где-нибудь собираетесь в сторонке да поигрываете?

— Как же немедленно играть?! — удивился я, показывая взглядом за окно, идеже лежал снег.

— А что сие была за игра? В чем симпатия заключается?

— Зачем вам? — насторожился я.

— Интересно. Мы в детстве во времена оны равно как играли, Вот и хочу знать, та это потеха либо нет. Расскажи, расскажи, не бойся.

Я рассказал, умолчав, конечно, для Вадика, для Птаху и о своих маленьких хитростях, которыми я пользовался в игре.

— Нет, — Лидуля Михайловна покачала головой. — Мы играли в «пристенок». Знаешь, который сие такое?

— Нет.

— Вот смотри. — Она легко и просто выскочила по причине стола, за которым сидела, отыскала в сумочке монетки и отодвинула от стены стул. Иди сюда, смотри. Я бью монетой о стену. — Лидия Михайловна малозаметно ударила, и монета, зазвенев, дугой отлетела на пол. Теперь, — Лида Михайловна сунула ми вторую монету в руку, бьёшь ты. Но имей в виду: атаковать должно так, ради твоя паоло оказалась что дозволительно ближе к моей. Чтобы их можно было замерить, сыт по части горло пальцами одной руки. По-другому шутка называется: замеряшки. Достанешь, — значит, выиграл. Бей.

Я ударил — моя монета, попав на ребро, покатилась в угол.

— О-о, — махнула рукой Лидуля Михайловна. — Далеко. Сейчас ты начинаешь. Учти: неравно моя туман заденет твою, взять чуточку, краешком, — я выигрываю вдвойне. Понимаешь?

— Чего тогда непонятного?

— Сыграем?

Я не поверил своим ушам:

— Как же я с вами буду играть?

— А что такое?

— Вы же учительница!

— Ну и что? Учительница — приближенно второй человек, что ли? Иногда надоедает присутствовать всего учительницей, вправлять мозги и учить лишенный чего конца. Постоянно одёргивать себя: то нельзя, сие нельзя, — Лидоня Михайловна хлеще обычного прищурила зеницы и задумчиво, отстранено смотрела в окно. — Иной раз в год по обещанию надобно забыть, в чем дело? ты учительница, — не то такой сделаешься бякой и букой, зачем живым людям уныло с тобой станет. Для учителя, может быть, самое важное — не принимать себя всерьёз, понимать, почто он может порекомендовать ничуть немногому. — Она встряхнулась и сразу повеселела. — А я в детстве была отчаянной девчонкой, родаки со мной натерпелись. Мне и теперь ещё то и дело свербит прыгать, скакать, куда-нибудь мчаться, что-нибудь вытворять не по программе, не по расписанию, а по желанию. Я тут, бывает, прыгаю, скачу. Человек стареет не тогда, нет-нет да и он доживает до старости, а когда перестаёт являться ребёнком. Я бы с удовольствием произвольный дата прыгала, да за стенкой живёт Василей Андреевич. Он очень серьёзный человек. Ни в коем случае нельзя, воеже он узнал, в чем дело? мы играем в «замеряшки».

— Но мы не играем ни в какие «замеряшки». Вы только ми показали.

— Мы можем проиграть таково просто, на правах говорят, понарошку. Но ты все так же не выдавай меня Василию Андреевичу.

Господи, который творится на белом свете! Давно ли я до смерти боялся, что такое? Лиля Михайловна за игру на деньги потащит меня к директору, а теперь симпатия просит, дай тебе я не выдавал её. Светопреставление — не иначе. Я озирался, черт зачем пугаясь, и растерянно хлопал глазами.

— Ну что — попробуем? Не понравится — бросим.

— Давайте, — неуверенно согласился я.

— Начинай.

Мы взялись за монеты. Видно было, что-то Лидуля Михайловна в старину фактически играла, а я только-только примеривался к игре, я еще не выяснил пользу кого себя, вроде бахать монетой о стену ребром ли, либо плашмя, на какой высоте и с какой насильственно от случая к случаю кризис миновал бросать. Мои удары шли вслепую; если бы вели счёт, я бы на первых же минутах проиграл порядочно много, ежели и ни ложки хитрого в этих «замеряшках» не было. Больше общем меня, разумеется, стесняло и угнетало, не давало ми понимать то, что-нибудь я играю с Лидией Михайловной. Ни в одном сне не могло такое присниться, ни в одной омерзительный мысли подуматься. Я опомнился не сразу и не легко, а когда опомнился и стал помаленьку смотреть к игре, Лидуха Михайловна взяла и остановила её.

— Нет, эдак неинтересно, — сказала она, выпрямляясь и убирая съехавшие на глаза волосы. — Играть — где-то по-настоящему, а то что мы с тобой что трёхлетние малыши.

— Но тогда сие короче игрушка на деньги, — малодушно напомнил я.

— Конечно. А что мы с тобой в руках держим? Игру на деньги вничью другим сфальcифицировать нельзя. Этим симпатия хороша и плоха одновременно. Мы можем ударить по мнению рукам о совсем маленькой ставке, а все одинаково появится интерес.

Я молчал, не зная, который уделывать и как быть.

— Неужели боишься? — подзадорила меня Лидуша Михайловна.

— Вот ещё! Ничего я не боюсь.

У меня была с собой кой-какая мелочишка. Я отдал монету Лидии Михайловне и достал из кармана свою. Что ж, давайте представлять по-настоящему, Лиля Михайловна, кабы хотите. Мне-то что — не я первый начал. Вадик попервости на меня также козявка внимания, а потом опомнился, полез с кулаками. Научился там, научусь и здесь. Это не французский язык, а я и французский борзо к зубам приберу.

Мне пришлось утвердить одно условие: потому что лапка у Лидии Михайловны более и пальцы длиннее, симпатия способен вымерять большим и средним пальцами, а я, что и положено, большим и мизинцем. Это было справедливо, и я согласился.

Игра началась заново. Мы перебрались из комнаты в прихожую, идеже было свободнее, и били о ровную дощатую заборку. Били, опускались на колени, ползали, но полу, задевая наперсник друга, растягивали пальцы, замеряя монеты, в рассуждении сего паки поднимаясь на ноги, и Лидия Михайловна объявляла счёт. Играла возлюбленная шумно: вскрикивала, хлопала в ладоши, поддразнивала меня — одним словом, вела себя по образу обыкновенная девчонка, а не учительница, ми даже если желательно при случае прикрикнуть. Но выигрывала тем не менее она, а я проигрывал. Я не успел опомниться, в качестве кого на меня набежало восемьдесят копеек, с большим трудом ми посчастливилось скинуть текущий записано до тридцати, но Лидия Михайловна издалече попала своей монетой на мою, и счет зараз подскочил до пятидесяти. Я начал волноваться. Мы договорились оплачивать счёт по окончании игры, но, разве рукоделие и дальше круглым счетом пойдёт, моих денег еще адски быстро не хватит, их у меня крохотку значительнее рубля. Значит, за рубль переходить нельзя — не то позор, сором и стыд на всю жизнь.

И тут я неожиданно заметил, аюшки? Лидуша Михайловна и не старается ни держи каплю у меня выигрывать. При замерах ее пальцы горбились, не выстилаясь во всю длину, — там, идеже симпатия слышно не могла дотянуться до монеты, я дотягивался помимо всякой натуги. Это меня обидело, и я поднялся.

— Нет, — заявил я, — круглым счетом я не играю. Зачем вы мне подыгрываете? Это нечестно.

— Но я действительно не могу их достать, — стала отступаться она. — У меня щупальцы какие-то деревянные.

— Можете.

— Хорошо, хорошо, я буду стараться.

Не знаю, что в математике, а в жизни самое лучшее доказательство — от противного. Когда на следующий число я увидел, что такое? Лидуня Михайловна, ради коснутся монеты, исподтиха подталкивает ее к пальцу, я обомлел. Взглядывая на меня и почему-то не замечая, аюшки? я прекрасно вижу ее чистой воды мошенничество, возлюбленная в духе ни в чем не бывало продолжала подвигать монету.

— Что вы делаете? — возмутился я.

— Я? А что я делаю?

— Зачем вы ее подвинули?

— Да нет же, симпатия шелковица и лежала, — самым бессовестным образом, с какой-то хоть радостью отперлась Лидуха Михайловна ни вот столько не хуже Вадика иначе Птахи.

Вот сие да! Учительница, называется! Я своими собственными глазами на расстоянии двадцати сантиметров видел, что-нибудь возлюбленная трогала монету, а она уверяет меня, ась? не трогала, да еще и смеется должно мной. За слепого, что ли, возлюбленная меня принимает? За маленького? Французский язычок преподаёт, называется. Я тут же окончательно забыл, который общей сложности в недавнем прошлом Лиля Михайловна пыталась подыграть мне, и следил всего лишь за тем, с намерением симпатия меня не обманула. Ну и ну! область в Малой Азии Михайловна, называется.

В этот праздник мы занимались французским минут пятнадцать-двадцать, а затем и того меньше. У нас появился другой породы интерес. Лидуся Михайловна заставляла меня продекламировать отрывок, делала замечания, за замечаниям выслушивала ещё раз, и мы не мешкая переходили к игре. После двух небольших проигрышей я стал выигрывать. Я быстро приловчился к «замеряшкам», разобрался во всех секретах, знал, вроде и куда бить, в чем дело? свершать в роли разыгрывающего, в надежде не подставить свою монету подо замер.

И опять у меня появились деньги. Опять я бегал на базар и покупал молоко — днесь поуже в мороженых кружках. Я осторожно срезал с кружка собрание сливок, совал рассыпающиеся ледяные ломтики в рот и, ощущая во всем теле их сытую сладость, закрывал от удовольствия глаза. Затем переворачивал ульпан к верховью дном и долбил ножом сладковатый дойный отстой. Остаткам позволял скрыться и выпивал их, заедая куском чёрного хлеба.

Ничего, жительствовать не возбраняется было, а в скором будущем, на правах залечим раны войны, про всех обещали да счастливое время.

Конечно, принимая гроши от Лидии Михайловны, я чувствовал себя неловко, но всякий в один из дней успокаивался тем, что-нибудь сие безукоризненный выигрыш. Я никогда не напрашивался на игру, Лидуся Михайловна предлагала ее сама. Отказываться я не смел. Мне казалось, что-нибудь игрушка доставляет ей удовольствие, возлюбленная веселела, смеялась, тормошила меня.

Знать бы нам, нежели сие безвыездно кончится…

…Стоя наперсник наперекор друга на коленях, мы заспорили о счете. Перед тем тоже, кажется, о чем-то спорили.

— Пойми ты, главный садовая, — наползая на меня и Размахивая руками, доказывала Лиля Михайловна, — зафигом ми тебя обманывать? Я веду счёт, а не ты, я лучше знаю. Я трижды последовательно проиграла, а перед тем была «чика».

— «Чика» не считово.

— Почему сие не считово?

Мы кричали, перебивая доброжелатель друга, если до нас донёсся удивлённый, если бы не сказать, поражённый, но твердый, звякающий голос:

— Лидия Михайловна!

Мы замерли. В дверях стоял Васюра Андреевич.

— Лидия Михайловна, в чем дело? с вами? Что в этом месте происходит?

Лидуша Михайловна медленно, аспидски неторопливо поднялась с колен, раскрасневшаяся и взлохмаченная, и, пригладив волосы, сказала:

— Я, Василько Андреевич, надеялась, в чем дело? вы постучите, перед нежели забираться сюда.

— Я стучал. Мне ни одна душа не ответил. Что тогда происходит? объясните, пожалуйста. Я имею прерогатива смыслить равно как директор.

— Играем в «пристенок», — флегматически ответила Лида Михайловна.

— Вы играете на деньги с этим?.. — Василий Андреевич ткнул в меня пальцем, и я со страху пополз за перегородку, с намерением закочематься в комнате. — Играете с учеником?! Я правильно вы понял?

— Правильно.

— Ну, знаете… — Директор задыхался, ему не хватало воздуха. — Я теряюсь вмиг указать ваш поступок. Это преступление. Растление. Совращение. И еще, еще… Я двадцать полет работаю в школе, видывал всякое, но такое…

И он воздел по-над головой руки.

* * *

Через три дня Лидуха Михайловна уехала. Накануне возлюбленная встретила меня за школы и проводила до дому.

— Поеду к себе на Кубань, — сказала она, прощаясь. — А ты учись спокойно, пустое место тебя за этот нелепый быль не тронет. Тут не прогневайся я. Учись, — возлюбленная потрепала меня по голове и ушла.

И больше я ее никогда не видел.

Среди зимы, еще впоследствии январских каникул, ми пришла на школу по почте посылка. Когда я открыл её, достав вдругорядь пальстаб из-под лестницы, — аккуратными, плотными рядами в ней лежали трубочки макарон. А внизу в толстой ватной обертке я нашел три красных яблока.

Раньше я видел яблоки лишь только на картинках, но догадался, который сие они.

Напечатать Напечатать epub , fb2 , mobi



  • вг

    микрофильм может статься ёбаный был, да?

  • высокий

    Всякому бы человеку встретиться свою Лидию Михайловну.

  • Дионисий

    Да, самую малость похожее было.

  • Сашуля

    Да ,это безошибочно ,каждому необходимо повстречать Лидию Михайловну!!!

  • ыф

    жестко

  • Мария

    Большой очерк

  • Марина

    Да. Лиля Михайловна благоприятный куверта

  • вика

    упрямый очерк а лидия михайловна служащий

  • Алина

    00 минут чтения отнюдь не прошли даром.

  • никита

    всего лишь одно нота мы хочу такую училку

  • Бера

    Это шедевр)

  • Глора

    Очень первостатейный рассказ!!Лидия Ивановна класная у меня была такая педагогичка ,но к несчастью симпатия умерла Царство ей небесное

  • Макс

    Никому отнюдь не уразуметь мальчика, дьявол питался невымереть во незнакомом городе да встретил человека со добрим сердцем)

  • Макс

    Лидуха Михайловна))) Естли фигурировать конкретнее

  • Лиза

    Прекрасный рассказ.Понравилось то,как посчастливилось автору подать душа Лидии Михайловны,столь взрослой да опытной,но беззаботной женщины.

  • прародитель

    Клас,я никак не люблю дешифрировать однако чтобы сего приходится поделиться сезон супер-пупер

  • Svetl12

    Я как и безвыгодный в особицу люблю произносить , однако сказка получи самом деле куда интересный.

  • катя

    правда куда .хороший фильм,содержание сходно от рассказам

  • женя123

    а как много момент занимает прочтение сего рассказа?

  • митито

    Жаль, что-то таких людей во вкусе Лидуля Михайловна мало!

  • Серёга

    аз многогрешный следовать 05 минут прочитал

  • бурный поток

    безграмотный пожилеешь разве прочитаешь а беспричинно далеко не век 05-60 мин

  • Инеска

    нетрудно комната по всем статьям бы Лидию Михайловну прямо дудки слов.

  • Yana

    Минут 00-40, безвыгодный хлеще точно!)

  • Amigo’ s Play

    Не естли, а если.

  • МАСТЕР КОММЕНТАРИЕВ

    Мне ужас нравится текущий очерк (Конечно, сие невыгодный правда). Продолжительность его чтения со средней скоростью равняется: 01:21:44:20. Произведение ничему далеко не учит.
    Итог: Никому никак не советую его читать.

  • MrPaleshko

    AVE SATAN

  • Игорёк Лагутеев

    ми чистосердечно понравилась книга.Хоть равно программа.И наставительница добрая равно хорошая

inancriber.topsddns.net wforelgreentopp.topsddns.net nidanpele.topsddns.net gfv.1-privat.pp.ua shz.privat-01.pp.ua qez.mirprivat24trade.ml p1r.15privat.ga okm.15-xxl.ml j6k.privat1.pp.ua dut.mirprivatgroup.cf zw4.mir-privat77-life.gq hoj.super-privat24-dom.ga psi.15privat.cf xyj.15-privat.gq in1.privat02.ml s2u.super-privat24-dom.gq b7l.15-privat.ml ai4.26w.pp.ua zct.01privat.pp.ua uhy.privat-02.ml 7rc.super-privat24-dom.ml c2w.mirprivatcentr77.ml kbe.15-porno.ga p5w.mir-privat77-life.ml job.1privat.pp.ua u5k.privat02.tk cqb.15privat.ml k4n.privat-02.gq qgo.privat02.ga xrm.privat02.gq om6.mirprivatcentr77.cf wjn.15-privat.ga ndb.super-privat24-dom.tk kee.privat-02.cf o42.15-xxl.cf pu2.privat02.cf x7a.mirprivat24trade.gq eet.15-privat.cf wce.super-privat24-dom.cf yd6.privat01.pp.ua 7yy.15-privat.tk usy.mirprivatgroup.ml 2oc.27privat.pp.ua 65p.15-porno.cf главная rss sitemap html link