Уроки французского. Валяха Распутин

Странно: с какой радости мы так же, что и перед родителями, что ни есть разок чувствуем свою вину хуй учителями? И не за то вовсе, почто было в школе, — нет, а за то, в чем дело? сталось с нами после.

Я пошел в пятый род в сорок восьмом году. Правильней сказать, поехал: у нас в деревне была токмо начальная школа, поэтому, воеже долбить дальше, ми пришлось вооружаться из дому за пятьдесят километров в райцентр. За неделю первоначально тама съездила мать, уговорилась со своей знакомой, что-то я буду стоять на квартире у нее, а в последний дата августа дядько Ваня, шофёр единственной в колхозе полуторки, выгрузил меня на улице Подкаменной, идеже ми предстояло жить, помог позаносить в дом секция с постелью, встряхивающе похлопал на прощанье по плечу и укатил. Так, в одиннадцать лет, началась моя самостоятельная жизнь.

Голод в тот бадняк ещё не отпустил, а нас у матери было трое, я самый старший. Весной, нет-нет да и пришлось особенно туго, я глотал своевольно и заставлял уписывать сестрёнку глазки проросшей картошки и зерна овса и ржи, с намерением развести насаждения в животе, — если на то пошло не придется до сей времени минута того же мнения о еде. Все летига мы старательно поливали домашние суперэлита чистой ангарской водичкой, но урожая отчего-то не дождались иначе он был настоль мал, в чем дело? мы его не почувствовали. Впрочем, я думаю, что-нибудь выдумка сия не совсем бесполезная и человеку когда-нибудь ещё пригодится, а мы по неопытности вещь немного погодя делали неверно.

Трудно сказать, в духе решилась матерь отпустить меня в район (райцентр у нас называли районом). Жили мы без отца, жили капли плохо, и она, видно, рассудила, что-нибудь плоше сделано не будет — некуда. Учился я хорошо, в школу ходил с удовольствием и в деревне признавался за грамотея: писал за старух и читал письма, перебрал постоянно книжки, которые оказались в нашей неказистой библиотеке, и по вечерам рассказывал из них ребятам всякие истории, лишше того добавляя от себя. Но особенно в меня верили, когда-когда профессия касалось облигаций. Их за войну у людей скопилось много, таблицы выигрышей приходили часто, и тогда боны несли ко мне. Считалось, зачем у меня благодатный глаз. Выигрыши и правда случались, чаще итого мелкие, но колхозник в те годы довольный был какой угодно копейке, а тут из моих рук сваливалась и совсем нечаянная удача. Радость от нее слепо перепадала и мне. Меня выделяли из деревенской ребятни, инда подкармливали; когда-то мужчина Илья, в общем-то скупой, неуступчивый старик, выиграв четыреста рублей, под запал нагрёб ми ведерочко картошки — перед весну сие было немалое богатство.

И все потому же, почто я разбирался в номерах облигаций, матери говорили:

— Башковитый у тебя малец растёт. Ты это… ну учи его. Грамота легкомысленно не пропадет.

И мать, несмотря на во всем несчастьям, собрала меня, пускай бы до того миздрюшка из нашей деревни в районе не учился. Я был первый. Да я и не понимал, наравне следует, в чем дело? ми предстоит, какие испытания ждут меня, голубчика, на новом месте.

Учился я и тут хорошо. Что ми оставалось? — затем я сюда и приехал, другого состояние у меня тогда не было, а относиться погодя рукава к тому, почто на меня возлагалось, я тогда ещё не умел. Едва ли осмелился бы я пойти в школу, останься у меня невыученным примерно единолично урок, того по всем предметам, не считая французского, у меня держались пятёрки.

С французским у меня не ладилось по поводу произношения. Я легко запоминал языкоблудие и обороты, бегом переводил, пленительно справлялся с трудностями правописания, но произношение с головой выдавало совершенно моё ангарское начало вплоть до последнего колена, идеже шишка на ровном месте отродясь не выговаривал иностранных слов, даже если общо подозревал об их существовании. Я шпарил по-французски на манер наших деревенских скороговорок, половину звуков за ненадобностью проглатывая, а вторую половину выпаливая короткими лающими очередями. Лина Михайловна, англичанка французского, слушая меня, расслабленно морщилась и закрывала глаза. Ничего подобного она, конечно, не слыхивала. Снова и снова симпатия показывала, во вкусе произносятся носовые, сочетания гласных, просила повторить — я терялся, шлепало у меня во рту деревенел и не двигался. Все было впустую. Но самое страшное начиналось, когда-никогда я приходил из школы. Там я невольно отвлекался, однако времена вынужден был в некоторой степени делать, со временем меня тормошили ребята, дружно с ними — хочешь не хочешь приходилось двигаться, играть, а на уроках — paботать. Но едва я оставался один, враз наваливалась тоска — трабл по дому, по деревне. Никогда вперед инда на день я не отлучался из семьи и, конечно, не был пожалуйста к тому, дай тебе проживать внутри чужих людей. Так ми было плохо, приблизительно неутешительно и постыло! — хуже всякой болезни. Хотелось только лишь одного, мечталось об одном — на дом и домой. Я сильно похудел; мать, приехавшая в конце сентября, испугалась за меня. При ней я крепился, не жаловался и не плакал, но, в отдельных случаях симпатия стала уезжать, не выдержал и с ревом погнался за машиной. Мать махала ми рукой из кузова, с намерением я отстал, не позорил себя и ее, я ничего не понимал. Тогда симпатия решилась и остановила машину.

— Собирайся, — потребовала она, если я подошел. Хватит, отучился, поедем домой.

Я опомнился и убежал.

Но похудел я не только через тоски по дому. К тому же ещё я постоянно недоедал. Осенью, временно дядек Ваня возил на своей полуторке артос в Заготзерно, стоявшее неподалёку от райцентра, еду ми присылали конец часто, почти единовременно в неделю. Но вся бездолье в том, что-нибудь ми ее не хватало. Ничего со временем не было, за вычетом питание и картошки, иногда матка набивала в баночку творогу, некоторый у кого-то около нечто брала: корову симпатия не держала. Привезут возможно много, хватишься посредством пара дня — пусто. Я очень лихо стал замечать, аюшки? добрая благоверный мои содержание бог знает куда самым таинственным образом исчезает. Проверил — этак и есть: был нету. То же самое творилось с картошкой. Кто потаскивал — тётя Надя ли, крикливая, замотанная женщина, которая одна мыкалась с тремя ребятишками, некто из ее старших девчонок или — или младший, Федька, — я не знал, я боялся хоть того же мнения об этом, не то что следить. Обидно было только, зачем родительница про меня отрывает последнее от своих, от сестренки с братишкой, а оно весь непропорционально идёт мимо. Но я заставил себя послушаться и с этим. Легче матери не станет, буде симпатия услышит правду.

Голод на этом месте абсолютно не походил на голод в деревне. Там всегда, и особенно осенью, позволительно было отчего-то перехватить, сорвать, выкопать, поднять, в Ангаре ходила рыба, в лесу летала птица. Тут на меня однако окрест было пусто: чужие люди, чужие огороды, чужая земля. Небольшую речушку на десять рядов процеживали бреднями. Я как-то в воскресенье просидел с удочкой всё дата и поймал трёх маленьких, с чайную ложку, пескариков — от такой рыбалки равно как не раздобреешь. Больше не ходил — что-то ни за что эпоха переводить! По вечерам околачивался у чайной, на базаре, запоминая, который почём продают, давился слюной и шел ни с чем обратно. На плите у тети Нади стоял палящий чайник; пошвыркав гольного кипяточку и согрев желудок, ложился спать. Утром ещё в школу. Так и дотягивал до того счастливого часа, эпизодически к воротам подъезжала полуторатонка и в дверъ стучал верзила Ваня. Наголодавшись и зная, сколько харч мои целое в равной степени до второго пришествия не продержится, как бы я его ни экономил, я наедался до отвала, до рези и животе, а затем, после с утра до ночи сиречь два, паки подсаживал щебенка на полку.

* * *

Однажды, ещё в сентябре, Федька спросил у меня:

— Ты в «чику» шалить не боишься?

— В какую «чику»? — не понял я.

— Игра такая. На деньги. Если деньжата есть, пойдём сыграем.

— Нету.

— И у меня нету. Пойдём так, по малой мере посмотрим. Увидишь, во вкусе здорово.

Федька повёл меня за огороды. Мы прошли по краю продолговатого, грядой, холма, радикальным образом заросшего крапивой, ранее чёрной, спутанной, с отвисшими ядовитыми гроздьями семян, перебрались, прыгая по кучам, посредством старую свалку и в низинке, на чистой и ровной нищенский поляне, увидели ребят. Мы подошли. Ребята насторожились. Все они были почти тех же лет, сколько и я, сверх того одного — рослого и крепкого, заметного своей силом и властью, парня с длинной рыжей чёлкой. Я вспомнил: он ходил в седьмой класс.

— Этого ещё с какой-нибудь сие радости привёл? — недовольно сказал oн Федьке.

— Он свой, Вадик, свой, — стал оправдывать себя Федька. — Он у нас живёт.

— Играть будешь? — спросил меня Вадик.

— Денег нету.

— Гляди не вякни кому, что-нибудь мы здесь.

— Вот ещё! — обиделся я.

Больше на меня не обращали внимания, я отошел в сторонку и стал наблюдать. Играли не все-то шестеро, то семеро, другие лишь только глазели, болея в основном за Вадика. Хозяйничал на этом месте он, сие я понял сразу.

Разобраться в игре ни плошки не стоило. Каждый выкладывал на кон по десять копеек, стопку монет решками на-гора опускали на площадку, ограниченную жирной чертой метрах в двух от кассы, а с другой стороны, от валуна, вросшего в землю и служившего упором пользу кого передней ноги, бросали круглую каменную шайбу. Бросать ее надо было с тем расчётом, в надежде симпатия на правах позволяется ближе подкатилась к черте, но не вышла за нее, — в то время ты получал юриспруденция первым разделять кассу. Били всё той же шайбой, стараясь перевернуть. монеты на орла. Перевернул — твоя, бей дальше, нет — отдай сие законодательство следующему. Но важней только считалось ещё быть броске сервировать шайбой монеты, и если уж на что одна из них оказывалась на орле, все кружка безо разговоров переходила в твой карман, и игра начиналась снова.

Вадик хитрил. Он шел к валуну позднее всех, эпизодически полная пейзаж очерёдности была у него на пороге глазами и он видел, несравненно бросать, с тем выступить вперёд. Деньги доставались первым, до последних они доходили редко. Наверное, однако понимали, который Вадик хитрит, но сказать ему об этом последняя ганшпуг в колеснице не смел. Правда, и играл он хорошо. Подходя к камню, хоть сколько-нибудь приседал, прищурившись, наводил шайбу на цель и неторопливо, мерно выпрямлялся — таз выскальзывала из его шуршики и летела туда, камо он метил. Быстрым движением головы он забрасывал съехавшую чёлку наверх, как-нибудь сплёвывал в сторону, показывая, зачем труд сделано, и ленивым, искусственно замедленным медленно ступал к деньгам. Если они были в куче, бил резко, со звоном, одиночные же монетки трогал шайбой осторожно, с накатиком, чтоб монетка не билась и не крутилась в воздухе, а, не поднимаясь высоко, итого едва переваливалась на другую сторону. Никто лишше приближенно не умел. Ребята лупили на счастье и доставали новые монеты, а кому не к чему было доставать, переходили в зрители.

Мне казалось, что, всех благ у меня деньги, я бы пелена играть. В деревне мы возились с бабками, но и там нужен строгий глаз. А я, не считая того, любил удумывать с целью себя забавы на меткость: наберу негусто камней, отыщу замысел потруднее и бросаю в нее до тех пор, все еще не добьюсь полного результата — десяток из десяти. Бросал и сверху, через плеча, и снизу, навешивая гранит надо целью. Так в чем дело? кой-какая квалификация у меня была. Не было денег.

Мать благодаря чего и отправляла ми хлеб, почто денег у нас не водилось, `иначе я покупал бы его и здесь. Откуда им в колхозе взяться? Все же раза двойка симпатия подкладывала ми в письмо по пятерке — на молоко. На теперешние сие полсотни копеек, не разживешься, но все в одинаковой мере деньги, на них на базаре не возбраняется было сметь высшая оценка поллитровых баночек молока, по рублю за баночку. Молоко ми наказано не я от малокровия, у меня зачастую ни с того ни с сего принималась одновременно делать обороты голова.

Но, получив пятёрку в третий раз, я не пошел за молоком, а разменял ее на мелочь и отправился за свалку. Место тогда было выбрано с толком, синь порох не скажешь: полянка, замкнутая холмами, ниоткуда не просматривалась. В селе, на виду у взрослых, за такие зрелище гоняли, грозили директором и милицией. Тут нам десятая спица не мешал. И недалеко, за десять минут добежишь.

В первый разок я спустил девяносто копеек, во второй шестьдесят. Денег было, конечно, жалко, но я чувствовал, что такое? приноравливаюсь к игре, длань понемногу привыкала к шайбе, училась увольнять про броска как столько силы, какое количество требовалось, ради блюдо пошла верно, глазищи в свой черед учились заране знать, несравнимо возлюбленная упадёт и сколько ещё прокатится по земле. По вечерам, в некоторых случаях всё-таки расходились, я снова возвращался сюда, доставал из-под камня спрятанную Вадиком шайбу, выгребал из кармана свою мелкота и бросал, на срок не темнело. Я добился того, аюшки? из десяти бросков три или — или четверик угадывали по правилам на деньги.

И наконец наступил день, рано или поздно я остался в выигрыше.

Осень стояла тёплая и сухая. Ещё и в октябре пригревало так, сколько дозволяется было шагать в рубашке, дожди выпадали раз в год по обещанию и казались случайными, ненароком занесёнными откуда-то из непогодья слабым попутным ветерком. Небо синело положительно по-летнему, но стало словно бы уже, и солнце заходило рано. Над холмами в чистые брегет курился воздух, разнося горьковатый, охмеляющий букет аспермический полыни, чеканно звучали дальние голоса, кричали отлетающие птицы. Трава на нашей поляне, пожелтевшая и сморенная, все же осталась энергичный и мягкой, на ней возились свободные от игры, а лучше сказать, проигравшиеся ребята.

Теперь первый попавшийся число потом школы я прибегал сюда. Ребята менялись, появлялись новички, и только Вадик не пропускал ни одной игры. Она помимо него и не начиналась. За Вадиком, во вкусе тень, следовал большеголовый, стриженый по-под машинку, широкоплечий парень, по прозвищу Птаха. В школе я Птаху до этого не встречал, но, забегая вперёд, скажу, сколько в третьей четверти он вдруг, наравне зазимок на голову, свалился на наш класс. Оказывается, остался в пятом на второй годик и под каким-то предлогом устроил себя до января каникулы. Птаха равным образом как всегда выигрывал, как например и не так, что Вадик, поменьше, но в убытке не оставался. Да потому, наверно, и не оставался, сколько был одновременно с Вадиком и тот ему понемножку помогал.

Из нашего класса на полянку подчас набегал Тишкин, суетливый, с моргающими глазёнками мальчишка, любивший на уроках приподнимать руку. Знает, не знает — постоянно непропорционально тянет. Вызовут — молчит.

— Что ж ты руку поднимал? — спрашивают Тишкина.

Он шлепал своими глазенками:

— Я помнил, а пока вставал, забыл.

Я с ним не дружил. От робости, молчаливости, излишней деревенской замкнутости, а главное — от дикой тоски по дому, не оставлявшей во мне никаких желаний, ни с кем из ребят я тогда ещё не сошелся. Их ко мне равным образом не тянуло, я оставался один, не понимая и не выделяя из горького своего положения одиночества: один — благодаря тому что в чем дело? здесь, а не дома, не в деревне, с годами у меня товарищей много.

Тишкин, казалось, и не замечал меня на полянке. Быстро проигравшись, он исчезал и появлялся опять не скоро.

А я выигрывал. Я стал не удерживаться в накладе постоянно, всякий день. У меня был особенный расчет: не надо покатывать шайбу по площадке, добиваясь компетенция на первый удар; в некоторых случаях целый ряд играющих, сие не просто: нежели ближе тянешься к черте, тем в большинстве случаев опасности превзойти за нее и остаться последним. Надо покрывать кассу подле броске. Так я и делал. Конечно, я рисковал, но при моей сноровке сие был обеленный риск. Я мог вернуться на щите три, фошка раза подряд, зато на пятый, забрав кассу, возвращал особый фиаско втройне. Снова проигрывал и снова возвращал. Мне редко когда приходилось барабанить шайбой по монетам, но и тут я пользовался своим приемом: когда Вадик бил с накатом на себя, я, наоборот, тюкал от себя — приблизительно было непривычно, но так пенка придерживала монету, не давала ей вертеться и, отходя, переворачивала потом за собой.

Теперь у меня появились деньги. Я не позволял себя очень жирно будет расходиться игрой и торчать на полянке до вечера, ми нужен был лишь только рубль, весь круг число по рублю. Получив его, я убегал, покупал на базаре баночку сперма (тётки ворчали, смотря на мои погнутые, побитые, истерзанные монеты, но молоко наливали), обедал и садился за уроки. Досыта до сей времени в равной степени я не наедался, но уже одна мысль, в чем дело? я пью молоко, прибавляла ми силы и смиряла голод. Мне следовательно казаться, в чем дело? и голова в настоящее время у меня кружится значительно меньше.

Поначалу Вадик ничтоже сумняшеся относился к моим выигрышам. Он и сам не оставался внакладе, а из его карманов вряд ли ми что-нибудь перепадало. Иногда он даже похваливал меня: вот, мол, наравне полагается бросать, учитесь, мазилы. Однако скоро Вадик заметил, в чем дело? я слишком памяти выхожу из игры, и однажды остановил меня:

— Ты что это — загрёб кассу и драть? Ишь юркий какой! Играй.

— Мне уроки надо, Вадик, делать, — стал оправдываться я.

— Кому нужно деять уроки, оный семо не ходит.

А Птаха подпел:

— Кто тебе сказал, в чем дело? что-то около играют на деньги? За это, хочешь знать, бьют маленько. Понял?

Больше Вадик не давал ми шайбу прежде себя и подпускал к камню всего-навсего последним. Он хорошо бросал, и нередко я лез в карман за новой монетой, не прикоснувшись к шайбе. Но я бросал лучше, и если уж мне доставалась достижимость бросать, шайба, на правах намагниченная, летела безошибочно на деньги. Я и сам удивлялся своей меткости, ми надо бы прочувствовать задержать её, представлять незаметней, а я бесхитростно и безжалостно продолжал шабашить кассу. Откуда ми было знать, почто вовеки и никому ещё не прощалось, кабы в своем деле он вырывается вперёд? Не жди о ту пору пощады, не ищи заступничества, в целях других он выскочка, и больше всех ненавидит его тот, кто именно идёт за ним следом. Эту науку ми пришлось в ту осень изучить на собственной шкуре.

Я только что такое? опять двадцать пять угодил в деньги и шел накоплять их, когда-когда заметил, ась? Вадик наступил ногой на одну из рассыпавшихся по сторонам монет. Все оставшиеся лежали выспрь решками. В таких случаях около броске по большей части кричат «в склад!», чтобы — буде не окажется орла — составить на удара денюжка в одну кучу, но я, на правах всегда, понадеялся на удачу и не крикнул.

— Не в склад! — объявил Вадик.

Я подошел к нему и попытался свести его ногу с монеты, но он оттолкнул меня, бойко схватил ее с земли и показал ми решку. Я успел заметить, в чем дело? паоло была на орле, — по-другому он не стал бы ее закрывать.

— Ты перевернул её, — сказал я. — Она была на орле, я видел.

Он сунул ми по-под носопырка кулак.

— А этого ты не видел? Понюхай, нежели пахнет.

Мне пришлось смириться. Настаивать на своем было бессмысленно; буде начнётся драка, никто, ни одна руководитель за меня не заступится, даже если Тишкин, тот или иной вертелся тут же.

Злые, прищуренные зеницы Вадика смотрели на меня в упор. Я нагнулся, тихонько ударил по ближней монете, перевернул ее и подвинул вторую. «Хлюзда на правду наведёт, — решил я. — Все в одинаковой степени я их сейчас целое заберу». Снова наставил шайбу в целях удара, но опустить поуже не успел: неизвестный против всякого чаяния изо всех сил поддал ми позади коленом, и я неловко, склонённой ниже головой, ткнулся в землю. Вокруг засмеялись.

За мной, ожидающе улыбаясь, стоял Птаха. Я oпeшил:

— Чего-о ты?!

— Кто тебе сказал, почто сие я? — отперся он. — Приснилось, что ли?

— Давай сюда! — Вадик протянул руку за шайбой, но я не отдал её. Обида перехлестнула во мне жуть ни аза на свете я больше не боялся. За что? За что они в такой мере со мной? Что я им сделал?

— Давай сюда! — потребовал Вадик.

— Ты перевернул ту монетку! — крикнул я ему. — Я видел, сколько перевернул. Видел.

— Ну-ка, повтори, — надвигаясь на меня, попросил он.

— Ты перевернул её, — сейчас потише сказал я, хоть куда зная, сколько за этим последует.

Первым, ещё раз сзади, меня ударил Птаха. Я полетел на Вадика, он быстро и ловко, не примериваясь, поддел меня головой в лицо, и я упал, из носу у меня брызнула кровь. Едва я вскочил, на меня заново набросился Птаха. Можно было ещё выходить и убежать, но я почему-то не подумал об этом. Я вертелся меж Вадиком и Птахой, с не защищаясь, зажимая ладонью нос, из которого хлестала кровь, и в отчаянии, добавляя им ярости, непослушно выкрикивая одно и то же:

— Перевернул! Перевернул! Перевернул!

Они били меня по очереди, единодержавно и второй, сам и второй. Кто-то третий, капельный и злобный, пинал меня по ногам, впоследствии они почитай всплошь покрылись синяками. Я старался только лишь не упасть, ни за что в большинстве случаев не упасть, хоть в те минуты ми казалось сие позором. Но в конце концов они повалили меня на землю и остановились.

— Иди отсюда, в эту пору живой! — скомандовал Вадик. — Быстро!

Я поднялся и, всхлипывая, швыркая омертвевшим носом, поплёлся в гору.

— Только вякни кому — убьём! — пообещал ми потом Вадик.

Я не ответил. Все во мне однажды затвердело и сомкнулось в обиде, у меня не было сил намозолить глаза из себя слово. И, всего только поднявшись на гору, я не утерпел и, ровно сдурев, закричал ась? было мочи — приблизительно сколько слышал, наверное, вполне поселок:

— Переверну-у-ул!

За мной кинулся было Птаха, но сразу вернулся — видно, Вадик рассудил, сколько с меня хватит, и остановил его. Минут пятеро я стоял и, всхлипывая, смотрел на полянку, идеже опять началась игра, поэтому спустился по другой стороне холма к ложбинке, затянутой вкруг чёрной крапивой, упал на жесткую сухую траву и, не сдерживаясь больше, горько, громко заплакал.

Не было в тот сутки и не могло присутствовать во всем белом свете человека несчастнее меня.

* * *

Утром я со страхом смотрел на себя в зеркало: нюхалка вспух и раздулся, около левым глазом синяк, а ниже его, на щеке, изгибается жирная кровавая ссадина. Как следовать в школу в таком виде, я не представлял, но как-то исходить требуется было, опускать по какой бы то ни было причине уроки я не решался. Допустим, носы у людей и от природы случаются больше моего, и если бы не привычное место, ни за что не догадаешься, что-нибудь сие нос, но ссадину и синяк вничью не поставить в вину нельзя: за единый вздох видно, который они красуются тогда не по моей доброй воле.

Прикрывая бельма рукой, я юркнул в класс, сел за свою парту и опустил голову. Первым уроком, во вкусе назло, был французский. область в Малой Азии Михайловна, по праву классного руководителя, интересовалась нами вяще других учителей, и скрыть от нее что-либо было трудно. Она входила, здоровалась, но до того, как бы засадить класс, имела привычку внимательным образом подвергать осмотру почти не каждого из нас, делая будто бы и шутливые, но обязательные интересах исполнения замечания. И знаки на моем лице она, конечно, увидела сразу, взять я, равно как мог, и прятал их; я понял сие потому, в чем дело? на меня стали перевоплощаться ребята.

— Ну вот, — сказала Лида Михайловна, открывая журнал. Сегодня средь нас снедать раненые.

Класс засмеялся, а Лидия Михайловна опять-таки подняла на меня глаза. Они у нее косили и смотрели словно бы мимо, но мы к тому времени поуже научились распознавать, гораздо они смотрят.

— И что случилось? — спросила она.

— Упал, — брякнул я, по какой-то причине не догадавшись накануне догадаться взять мало—мальски приличное объяснение.

— Ой, что неудачно. Вчера упал сиречь сегодня?

— Сегодня. Нет, прожитое вечером, рано или поздно туманно было.

— Хи, упал! — выкрикнул Тишкин, захлёбываясь от радости. — Это ему Вадик из седьмого класса поднёс. Они на деньги играли, а он стал спориться и заработал. Я же видел. А говорит, упал.

Я остолбенел от такого предательства. Он что — вовсе ни плошки не понимает либо — либо сие он нарочно? За игру на деньги нас в два счета могли прогнать вон из школы. Доигрался. В голове у меня от страха совершенно всполошилось и загудело: пропал, в настоящий момент пропал. Ну, Тишкин. Вот Тишкин приближенно Тишкин. Обрадовал. Внёс ясность — неча сказать.

— Тебя, Тишкин, я хотела поспрашивать капли другое, — не удивляясь и не меняя спокойного, незначительно безразличного тона, остановила его область в Малой Азии Михайловна. — Иди к доске, единовременно уж ты разговорился, и приготовься отвечать. Она подождала, доколь растерявшийся, ставший моментально несчастным Тишкин выйдет к доске, и коротко сказала мне: — После уроков останешься.

Больше лишь я боялся, в чем дело? область в Малой Азии Михайловна потащит меня к директору. Это значит, что, выключая сегодняшней беседы, грядущее меня выведут прежде школьной линейкой и заставят рассказывать, что такое? меня побудило учиться сим грязным делом. Директор, Василька Андреевич, беспричинно и спрашивал провинившегося, что бы он ни творил, разбил окно, подрался либо курил в уборной: «Что тебя побудило промышлять сим грязным делом?» Он расхаживал на пороге линейкой, закинув обрезки за спину, вынося вперёд в такт широким шагам плечи, круглым счетом аюшки? казалось, мнимый плотно застёгнутый, оттопыривающийся тёмный френч двигается единовластно чуток поперёд директора, и подгонял: «Отвечай, отвечай. Мы ждем. смотри, весь рассадник ждёт, сколько ты нам скажешь». Ученик начинал в свое самооправдание что-нибудь бормотать, но директор обрывал его: «Ты мне на вопрос отвечай, на вопрос. Как был задан вопрос?» — «Что меня побудило?» — Вот именно: что такое? побудило? Слушаем тебя». Дело заурядно заканчивалось слезами, лишь только впоследствии сего патрон успокаивался, и мы расходились на занятия. Труднее было со старшеклассниками, которые не хотели плакать, но и не могли поплатиться на вопрос Василия Андреевича.

Однажды главный задача у нас начался с опозданием на десять минут, и все сие срок начальник допрашивал одного девятиклассника, но, этак и не добившись от него нуль вразумительного, увёл к себе в кабинет.

А что, интересно, скажу я? Лучше бы одновременно выгоняли. Я мельком, незначительно коснувшись этой мысли, подумал, что-нибудь в то время я смогу вернуться домой, и тут же, словно бы обжегшись, испугался: нет, с таким позором и домой нельзя. Другое дело — если бы я сам бросил школу… Но и тогда насчет меня дозволяется сказать, ась? я человек ненадёжный, единовременно не выдержал того, зачем хотел, а тут и вовсе меня достанет чуждаться каждый. Нет, исключительно не так. Я бы ещё потерпел здесь, я бы привык, но так к себе мчаться нельзя.

После уроков, замирая от страха, я ждал Лидию Михайловну в коридоре. Она вышла из учительской и, кивнув, завела меня в класс. Как всегда, симпатия села за стол, я хотел поступить за третьей партой, подальше от нее, но Лидия Михайловна показала ми на первую, напрямую преддверие собой.

— Это правда, зачем ты играешь на деньги? — сразу основные положения она. Она спросила через силу громко, ми казалось, который в школе об этом нужно барабанить всего-навсего шёпотом, и я испугался ещё больше. Но запираться никакого смысла не было, Тишкин успел отпустить меня с потрохами. Я промямлил:

— Правда.

— Ну и как — выигрываешь не так — не то проигрываешь? Я замялся, не зная, что-то лучше.

— Давай рассказывай, вроде есть. Проигрываешь, наверное?

— Вы… выигрываю.

— Хорошо, даже так. Выигрываешь, значит. И что ты делаешь с деньгами?

В первое сезон в школе я долго не мог освоиться к голосу Лидии Михайловны, он сбивал меня с толку. У нас в деревне говорили, запахивая бас в глубину в нутро, и потому звучал он вволюшку, a у Лидии Михайловны он был каким-то мелким и легким, в такой мере в чем дело? в него приходилось вслушиваться, и не от бессилия вовсе — возлюбленная часом могла произносить и всласть, а словно бы от притаенности и ненужной экономии. Я готов был свалить весь на французский язык: конечно, непостоянно училась, нонче приноравливалась к чужой речи, баритон лишенный чего свободы сел, ослаб, в качестве кого у птички в клетке, жди теперь, эпизодически он опять разойдётся и окрепнет. Вот и сейчас Лидуля Михайловна спрашивала так, так сказать была в это миг занята чем-то другим, побольше важным, но от вопросов ее все непропорционально было не уйти.

— Ну, круглым счетом почто ты делаешь с деньгами, которые выигрываешь? Покупаешь конфеты? Или книги? Или копишь на что-нибудь? Ведь у тебя их, наверное, сегодня много?

— Нет, не много. Я только целкач выигрываю.

— И больше не играешь?

— Нет.

— А рубль? Почему рубль? Что ты с ним делаешь?

— Покупаю молоко.

— Молоко?

Она сидела передо мной аккуратная, все умная и красивая, красивая и в одежде, и в своей женской новожен поре, которую я смутно чувствовал, до меня доходил благоухание духов от нее, тот или другой я принимал за самое дыхание; к тому же возлюбленная была учительницей не арифметики какой-нибудь, не истории, а загадочного французского языка, от которого равно как исходило несколько особое, сказочное, неподвластное любому-каждому, как, например, мне. Не смея взвеять зеницы на нее, я не посмел и обмануть её. Да и зачем, в конце концов, ми было обманывать?

Она помолчала, рассматривая меня, и я кожей почувствовал, что возле взгляде ее косящих внимательных гляделки до сей времени мои беды и несуразности так-таки взбухают и наливаются своей омерзительный силой. Посмотреть, конечно, было на что: пизда ней крючился на парте тщедушный малообщительный мальчишка с разбитым лицом, опрятный минуя матери и одинокий, в старом, застиранном пиджачишке на обвислых плечах, кто по ноге был на груди, но из которого за тридевять земель вылезали руки; в перешитых из отцовских галифе и заправленных в чирки марких светло-зеленых штанах со следами вчерашней драки. Я еще вперед заметил, с каким любопытством поглядывает Лидуся Михайловна на мою обувку. Из всего класса в чирках ходил всего только я. Лишь на следующую осень, в некоторых случаях я наотрез отказался путешествовать в них в школу, матушка продала швейную машину, единственную нашу ценность, и купила ми кирзовые сапоги.

— И все-таки на деньги выступать не надо, — задумчиво сказала Лида Михайловна. — Обошелся бы ты как-нибудь без участия этого. Можно обойтись?

Не смея рассказать в свое спасение, я легко пообещал:

— Можно.

Я говорил искренне, но что поделаешь, разве душевность нашу не дозволяется привязать верёвками.

Справедливости в угоду потребно сказать, в чем дело? в те дни ми пришлось решительно плохо. Колхоз свой по сухой осени спозаранку рассчитался с хлебосдачей, и дядя Ваня в большинстве случаев не приезжал. Я знал, что-нибудь в домашних условиях матерь места себя не находит, переживая за меня, но мне от этого было не легче. Мешок картошки, привезённый в последний присест дядей Ваней, испарился таково быстро, как бы ею кормили, по крайней мере, скот. Хорошо ещё, что, спохватившись, я догадался малость притырить в стоящей во дворе заброшенной сараюшке, и вот в настоящий момент лишь этой притайкой и жил. После школы, крадучись, в духе вор, я шмыгал в сараюшку, совал порядком картофелин в карман и убегал за улицу, в холмы, дабы где-нибудь в удобной и скрытой низинке обзавестись огонь. Мне всё-таки промежуток времени желательно есть, аж во сне я чувствовал, в духе по моему желудку прокатываются суточные волны.

В надежде наткнуться на новую компанию игроков, я стал в медленном темпе осмотреть окружные улицы, бродил по пустырям, следил за ребятами, которых заносило в холмы. Все было напрасно, сенокос кончился, подули холодные октябрьские ветры. И только по нашей полянке как прежде продолжали снаряжаться ребята. Я кружил неподалёку, видел, вроде взблескивает на солнце шайба, как, размахивая руками, командует Вадик и склоняются по-над кассой знакомые фигуры.

В конце концов я не выдержал и спустился к ним. Я знал, что такое? иду на унижение, но не меньшим унижением было присест и навсегда подчиниться с тем, аюшки? меня избили и выгнали. Меня зудило посмотреть, во вкусе отнесутся к моему появлению Вадик и Птаха и как смогу владеть себя я. Но больше лишь подгонял голод. Мне нужен был рубль — ранее не на молоко, а на хлеб. Других путей выманить его я не знал.

Я подошел, и игра самоё лицом приостановилась, однако уставились на меня. Птаха был в шапке с подвернутыми ушами, сидящей, что и все на нем, легко и смело, в клетчатой, навыпуск рубахе с короткими рукавами; Вадик форсил в красивой великий писатель земли русской куртке с замком. Рядом, сваленные в одну кучу, лежали фуфайки и пальтишки, на них, сжавшись почти ветром, сидел маленький, полет пяти-шести, мальчишка.

Первым встретил меня Птаха:

— Чего пришёл? Давно не били?

— Играть пришёл, — на правах дозволяется спокойней ответил я, глядючи на Вадика.

— Кто тебе сказал, который с тобой, — Птаха выругался, — будут шелковица играть?

— Никто.

— Что, Вадик, за единый вздох будем аплодировать либо — либо подождём немножко?

— Чего ты пристал к человеку, Птаха? — щурясь на меня, сказал Вадик. — Понял, единица шалить пришёл. Может, он у нас с тобой по десять рублей хочет выиграть?

— У вас недостает по десять рублей, — всего только ради не казаться себя трусом, сказал я.

— У нас кушать больше, нежели тебе снилось. Ставь, не разговаривай, доколе Птаха не рассердился. А то он человек горячий.

— Дать ему, Вадик?

— Не надо, нехай играет. — Вадик подмигнул ребятам. — Он здорово играет, мы ему в подметки не годимся.

Теперь я был учёный и понимал, что-то сие такое — человеколюбие Вадика. Ему, видно, надоела скучная, неинтересная игра, поэтому, воеже пощекотать себя нерв и почувствовать влечение настоящей игры, он и решил открыть доступ в нее меня. Но как всего лишь я затрону его самолюбие, ми снова не поздоровится. Он найдет, к чему придраться, близко с ним Птаха.

Я решил представлять разборчиво и не зариться на кассу. Как и все, воеже не выделяться, я катал шайбу, боясь ненароком потрафить в деньги, впоследствии тихонько тюкал по монетам и оглядывался, не зашел ли сзаду Птаха. В первые существование я не позволял себя погружаться в мечты о рубле; копеек двадцать-тридцать, на кусок хлеба, и то хорошо, и то давай сюда.

Но то, в чем дело? достоит было чем свет либо — либо запоздно случиться, разумеется, случилось. На четвертый день, когда, выиграв рубль, я собрался уйти, меня который раз избили. Правда, на этот однажды обошлось легче, но один отголосок остался: у меня очень вздулась губа. В школе приходилось ее постоянно прикусывать. Но, в духе ни прятал я ее, во вкусе ни прикусывал, а Лидия Михайловна разглядела. Она поперек вызвала меня к доске и заставила дешифрировать галльский текст. Я его с десятью здоровыми губами не смог бы в точности произнести, а об одной и говорить нечего.

— Хватит, ой, хватит! — испугалась Лида Михайловна и замахала на меня, наравне на нечистую силу, руками. — Да что же сие такое?! Нет, придётся с тобой упражняться отдельно. Другого выхода нет.

* * *

Так начались к меня мучительные и неловкие дни. С самого утра я со страхом ждал того часа, когда-никогда ми придётся остаться одиноко с Лидией Михайловной, и, ломая язык, подтверждать следом за ней неудобные ради произношения, придуманные исключительно пользу кого наказания слова. Ну, к чему ещё, по образу не для издевательства, три гласные мочиться в один жирный густой звук, то же «о», например, в слове «beaucoup» (много), которым допускается подавиться? Зачем с каким-то пристоном допускать звуки сквозь нос, нет-нет да и испокон веков он служил человеку отнюдь для того другой породы надобности? Зачем? Должны же действовать параметры разумного. Я покрывался потом, краснел и задыхался, а Лидия Михайловна сверх передышки и без жалости заставляла меня мозолить небогатый моего язык. И почему меня одного? В школе почем нравиться было ребят, которые говорили по-французски отрицание не лучше, нежели я, тем не менее они гуляли на свободе, делали что такое? хотели, а я, на правах проклятый, отдувался сам сообразно себе за всех.

Оказалось, аюшки? и это ещё не самое страшное. Лидуля Михайловна сразу решила, который времени в школе у нас до второй смены остаётся в обрез, и сказала, воеже я по вечерам приходил к ней на квартиру. Жила возлюбленная вблизи со школой, в учительских домах. На другой, большей половине под своей смоковницей Лидии Михайловны жил самоуправно директор. Я шел тама наравне на пытку. И без того от природы боязливый и стеснительный, теряющийся от любого пустяка, в этой чистенькой, аккуратной квартире учительницы я в первое минута точь в точь каменел и боялся дышать. Мне следует было говорить, с намерением я раздевался, проходил в комнату, садился — меня приходилось передвигать, будто вещь, и чуть ли не силой вылавливать из меня слова. Моим успехам во французском сие никоим образом не способствовало. Но, странное дело, мы и занимались тогда меньше, нежели в школе, идеже нам будто бы мешала вторая смена. Больше того, область в Малой Азии Михайловна, хлопоча что-нибудь по квартире, расспрашивала меня alias рассказывала о себе. Подозреваю, сие симпатия с открытыми глазами к меня придумала, примерно пошла на французский мехмат отчего лишь, в чем дело? в школе сей шлепалка ей тоже не давался и она решила подвести себе, что-то может завладеть им не хуже других.

Забившись в угол, я слушал, не чая дождаться, рано или поздно меня отпустят домой. В комнате было счета книг, на тумбочке у окна стоял важный роскошный радиоприемник; с проигрывателем — редкое по тем временам, а для меня и вовсе невиданное чудо. Лидоня Михайловна ставила пластинки, и ловкий мужичий гик ведь учил французскому языку. Так или — или ин`аче от него никуда было не деться. Лидоня Михайловна в простом домашнем платье, в мягких войлочных туфлях ходила по комнате, заставляя меня трепетать и замирать, в отдельных случаях симпатия приближалась ко мне. Я никак не мог поверить, аюшки? сижу у нее в доме, до этого времени после этого было на меня очень неожиданным и необыкновенным, даже если воздух, смоченный лёгкими и незнакомыми запахами иной, нежели я знал, жизни. Невольно создавалось ощущение, чисто я подглядываю эту живот со стороны, и от стыда и неловкости за себя я еще глубже запахивался в свой куцый пиджачишко.

Лидии Михайловне между тем было, наверное, планирование двадцать пятерка не так — не то близ того; я хорошо помню ее правильное и потому не слишком живое харя с прищуренными, с тем закамуфлировать в них косинку, глазами; тугую, иногда раскрывающуюся до конца улыбку и совсем чёрные, лаконически остриженные волосы. Но при по всем статьям этом не было заметно в ее лице жёсткости, которая, в духе я позже заметил, становится с годами чуть ли не профессиональным признаком учителей, пусть даже самых добрых и мягких по натуре, а было какое-то осторожное, с хитринкой, недоумение, относящееся к ней самой и словно говорившее: интересно, как бы я здесь очутилась и что я здесь делаю? Теперь я думаю, что-нибудь симпатия к тому времени успела пожить замужем; по голосу, по походке — мягкой, но уверенной, свободной, по всему ее поведению в ней чувствовались героизм и опытность. А кроме того, я всегда придерживался мнения, что-то девушки, изучающие запошивочный либо — либо шпанский язык, становятся женщинами сначала своих сверстниц, которые занимаются, скажем, русским не так — не то немецким.

Стыдно безотлагательно вспомнить, наравне я пугался и терялся, когда-когда Лидуся Михайловна, закончив выше- урок, звала меня ужинать. Будь я тысячу разок голоден, из меня во всю прыть тут же выскакивал некоторый аппетит. Садиться за один кассореал с Лидией Михайловной! Нет, полноте! Лучше я к завтрашнему дню на память выучу круглый фрэнчовый язык, ради вовек лишше семо не приходить. Кусок хлеба, наверное, и вправду застрял бы у меня в горле. Кажется, до того я не подозревал, что-то и Лидия Михайловна тоже, во вкусе всё-таки мы, питается самой обыкновенной едой, а не какой-нибудь манной небесной, до того симпатия представлялась ми человеком необыкновенным, непохожим на всех остальных.

Я вскакивал и, бормоча, что такое? сыт, сколько не хочу, пятился по стенки к выходу. область в Малой Азии Михайловна смотрела на меня с удивлением и обидой, но остановить меня никакими силами было невозможно. Я убегал. Так повторялось порядочно раз, а там Лидуся Михайловна, отчаявшись, перестала возбуждать меня за стол. Я вздохнул свободней.

Однажды ми сказали, в чем дело? внизу, в раздевалке, чтобы меня лежит посылка, которую занёс в школу какой-то мужик. Дядя Ваня, конечно, свой шофёр, — каковой ещё мужик! Наверное, лачуга у нас был закрыт, а ждать меня с уроков дядечка Ваня не мог — чисто и оставил в раздевалке.

Я с трудом дотерпел до конца занятий и кинулся вниз. Тётя Вера, школьная уборщица, показала ми на стоящий в углу мел поддельный ящичек, в каких снаряжают посылки по почте. Я удивился: отчего в ящичке? — мать обыкновенно отправляла еду в обыкновенном мешке. Может быть, сие и не мне вовсе? Нет, на крышке были выведены моего группировка и моя фамилия. Видно, надписал уж после этого дяденька Ваня — воеже не перепутали, в целях кого. Что сие матушка выдумала заколачивать провизия в ящик?! Глядите, каковой интеллигентной стала!

Нести посылку домой, не узнав, который в ней, я не мог: не то терпение. Ясно, что-нибудь вслед за тем не картошка. Для пища куль тоже, пожалуй, маловата, да и неудобна. К тому же пища ми отправляли недавно, он у меня ещё был. Тогда в чем дело? там? Тут же, в школе, я забрался лещадь лестницу, где, помнил, лежит топор, и, отыскав его, оторвал крышку. Под уступами было темно, я вылез назад и, блудливо озираясь, поставил ящичек на ближний подоконник.

Заглянув в посылку, я обомлел: сверху, прикрытые тонко большим белым листом бумаги, лежали макароны. Вот сие да! Длинные жёлтые трубочки, уложенные одна к другой ровными рядами, вспыхнули на свету таким богатством, желаннее которого пользу кого меня ни плошки не существовало. Теперь понятно, вследствие чего мамаша собрала ящик: с тем макароны не поломались, не покрошились, прибыли ко мне в целости и сохранности. Я осторожно вынул одну трубочку, глянул, дунул в нее, и, не в состоянии сильнее сдерживаться, стал ненасытно хрумкать. Потом таким же образом взялся за вторую, за третью, размышляя, куда бы ми прибрать ящик, чтоб макароны не достались слишком прожорливым мышам в кладовке моей хозяйки. Не для того родимая их покупала, тратила последние деньги. Нет, макаронами я так не мудрствуя лукаво не попущусь. Это вы не какая-нибудь картошка.

И вдруг я поперхнулся. Макароны… Действительно, идеже матушка взяла макароны? Сроду их у нас в деревне не бывало, ни за какие шиши их там справить нельзя. Это что же если на то пошло получается? Торопливо, в отчаянии и надежде, я разгреб макароны и нашел на дне ящичка изрядно больших кусков сахару и две плитки гематогена. Гематоген подтвердил: посылку отправляла не мать. Кто же в таком случае, кто? Я еще крата взглянул на крышку: выше- класс, моя фамилия — мне. Интересно, весть интересно.

Я втиснул гвозди крышки на место и, оставив шкатулка на подоконнике, поднялся на второй подклет и постучал в учительскую. Лидоня Михайловна уж ушла. Ничего, наедем, знаем, идеже живёт, бывали. Значит, во как: не хочешь оседать за стол — бери пища на дом. Значит, так. Не выйдет. Больше некому. Это не мать: она бы и записку не забыла вложить, рассказала бы, откуда, с каких приисков взялось такое богатство.

Когда я бочком влез с посылкой в дверь, Лина Михайловна приняла вид, ась? сносно не понимает. Она смотрела на ящик, каковой я поставил преддверие ней на пол, и удивленно спрашивала:

— Что это? Что такое ты принес? Зачем?

— Это вы сделали, — сказал я дрожащим, срывающимся голосом.

— Что я сделала? О чем ты?

— Вы отправили в школу эту посылку. Я знаю, вы.

Я заметил, что-нибудь Лидоня Михайловна покраснела и смутилась. Это был оный единственный, очевидно, случай, нет-нет да и я не боялся впялиться ей прямо в глаза. Мне было наплевать, наставительница возлюбленная другими словами моя троюродная тётка. Тут спрашивал я, а не она, и спрашивал не на французском, а на русском языке, без участия всяких артиклей. Пусть отвечает.

— Почему ты решил, в чем дело? сие я?

— Потому аюшки? у нас немного погодя не бывает никаких макарон. И гематогену не бывает.

— Как! Совсем не бывает?! — Она изумилась беспричинно искренне, аюшки? выдала себя с головой.

— Совсем не бывает. Знать необходимо было.

Лидуся Михайловна одновременно засмеялась и попыталась меня обнять, но я отстранился. от нее.

— Действительно, следует было знать. Как же сие я так?! — Она на минутку задумалась. — Но тут и догадаться бедственно было — честное слово! Я же урбанистический человек. Совсем, говоришь, не бывает? Что же у вас о ту пору бывает?

— Горох бывает. Редька бывает.

— Горох… редька… А у нас на Кубани яблоки бывают. Ох, какое количество не долго думая немного погодя яблок. Я нынче хотела махнуть на Кубань, а приехала что-то сюда. — Лидия Михайловна вздохнула и покосилась на меня. — Не злись. Я же хотела по образу лучше. Кто знал, ась? позволительно попасться на макаронах? Ничего, в настоящий момент буду умнее. А макароны сии ты возьми…

— Не возьму, — перебил я ее.

— Ну, дьяволом ты так? Я знаю, который ты голодаешь. А я живу одна, денег у меня много. Я могу совершить покупку сколько захочу, но ведь ми одной… Я и ем-то помаленьку, боюсь потолстеть.

— Я совсем не голодаю.

— Не спорь, пожалуйста, со мной, я знаю. Я говорила с твоей хозяйкой. Что плохого, буде ты возьмешь в ту же минуту сии макароны и сваришь себя ноне благоприятный обед. Почему я не могу тебе помочь однозначный разок в жизни? Обещаю значительнее никаких посылок не подсовывать. Но эту, пожалуйста, возьми. Тебе должно неотменно кушать досыта, с тем учиться. Сколько у нас в школе сытых лоботрясов, которые ни в чем околесица не соображают и никогда, наверное, не будут соображать, а ты способный мальчишка, школу тебе зашвыривать нельзя.

Ее голос начинал на меня поступать усыпляюще; я боялся, зачем симпатия меня уговорит, и, сердясь на себя за то, почто понимаю правоту Лидии Михайловны, и за то, что такое? собираюсь ее все-таки не понять, я, мотая головой и бормоча почто то, выскочил за дверь.

* * *

Уроки наши на этом не прекратились, я продолжал двигаться к Лидии Михайловне. Но теперь возлюбленная взялась за меня по-настоящему. Она, видимо, решила: ну что ж, фрэнчовый в такой мере французский. Правда, выгода от этого выходил, мало-помалу я стал достаточно сносно отделывать по-под орех французские слова, они сейчас не обрывались у моих ног тяжёлыми булыжниками, а, позванивая, пытались черт знает куда лететь.

— Хорошо, — подбадривала меня Лидуня Михайловна. — В этой четверти пятёрка ещё не получится, а в следующей — обязательно.

О посылке мы не вспоминали, но я на всякий быль держался настороже. Мало ли зачем Лидуша Михайловна возьмётся ещё придумать? Я по себе знал: в некоторых случаях нечто не выходит, однако сделаешь к того, в надежде вышло, приближенно не мудрствуя лукаво не отступишься. Мне казалось, что-то Лида Михайловна целое период ожидающе присматривается ко мне, а присматриваясь, посмеивается надо моей диковатостью, — я злился, но злость эта, как бы ни странно, помогала ми содержаться уверенней. Я уже был не тот безропотный и беспомощный мальчишка, тот или другой боялся встать после этого шагу, помаленьку я привыкал к Лидии Михайловне и к ее квартире. Все ещё, конечно, стеснялся, забивался в угол, пряча близкие чирки подо стул, но прежние спаянность и угнетенность отступали, в эту пору я сам осмеливался задавать Лидии Михайловне вопросы и даже начинать с ней в споры.

Она сделала ещё попытку подсадить меня за стол — напрасно. Тут я был непреклонен, упрямства во мне хватало на десятерых.

Наверное, ранее позволяется было расторчь сии учеба на дому, самое костяк я усвоил, звякало мои отмяк и зашевелился, остальное со временем добавилось бы на школьных уроках. Впереди годы да годы. Что я потом стану делать, буде от начала до конца выучу всегда одним разом? Но я не решался выговорить об этом Лидии Михайловне, а она, видимо, далеко не не считала нашу программу выполненной, и я продолжал стремиться свою французскую лямку. Впрочем, лямку ли? Как-то механически и незаметно, сам по себе того не ожидая, я почувствовал смачность к языку и в свободные минуты минуя всякого понукания лез в словарик, заглядывал в дальние в учебнике тексты. Наказание превращалось в удовольствие. Меня ещё подстёгивало самолюбие: не получалось — получится, и получится — не хуже, нежели у самых лучших. Из другого я теста, что ли? Если бы ещё не надо было подвигаться к Лидии Михайловне… Я бы сам, сам…

Однажды, недели путем двум затем истории с посылкой, Лида Михайловна, улыбаясь, спросила:

— Ну, а на деньги ты больше не играешь? Или где-нибудь собираетесь в сторонке да поигрываете?

— Как же безотлагательно играть?! — удивился я, показывая взглядом за окно, идеже лежал снег.

— А что сие была за игра? В чем возлюбленная заключается?

— Зачем вам? — насторожился я.

— Интересно. Мы в детстве в бывалошное время как и играли, Вот и хочу знать, та это развлечение иначе нет. Расскажи, расскажи, не бойся.

Я рассказал, умолчав, конечно, насчет Вадика, насчет Птаху и о своих маленьких хитростях, которыми я пользовался в игре.

— Нет, — Лидуся Михайловна покачала головой. — Мы играли в «пристенок». Знаешь, аюшки? сие такое?

— Нет.

— Вот смотри. — Она быстро выскочила ради стола, за которым сидела, отыскала в сумочке монетки и отодвинула от стены стул. Иди сюда, смотри. Я бью монетой о стену. — Лидия Михайловна слабо ударила, и монета, зазвенев, дугой отлетела на пол. Теперь, — Лидуша Михайловна сунула ми вторую монету в руку, бьёшь ты. Но имей в виду: смертным боем требуется так, воеже твоя сестерций оказалась во вкусе не запрещается ближе к моей. Чтобы их можно было замерить, опостыть пальцами одной руки. По-другому удовольствие называется: замеряшки. Достанешь, — значит, выиграл. Бей.

Я ударил — моя монета, попав на ребро, покатилась в угол.

— О-о, — махнула рукой область в Малой Азии Михайловна. — Далеко. Сейчас ты начинаешь. Учти: если бы моя стотинка заденет твою, даже чуточку, краешком, — я выигрываю вдвойне. Понимаешь?

— Чего тутовник непонятного?

— Сыграем?

Я не поверил своим ушам:

— Как же я с вами буду играть?

— А что такое?

— Вы же учительница!

— Ну и что? Учительница — приблизительно другой породы человек, что ли? Иногда надоедает фигурировать всего лишь учительницей, вколачивать и учить кроме конца. Постоянно одёргивать себя: то нельзя, сие нельзя, — область в Малой Азии Михайловна свыше обычного прищурила иллюминаторы и задумчиво, отстранено смотрела в окно. — Иной разок небезвыгодно забыть, что такое? ты учительница, — не то такой сделаешься бякой и букой, ась? живым людям прескучно с тобой станет. Для учителя, может быть, самое важное — не принимать себя всерьёз, понимать, что-нибудь он может посоветовать совершенно немногому. — Она встряхнулась и сразу повеселела. — А я в детстве была отчаянной девчонкой, черепки со мной натерпелись. Мне и теперь ещё многократно руки чешутся прыгать, скакать, куда-нибудь мчаться, что-нибудь творить не по программе, не по расписанию, а по желанию. Я тут, бывает, прыгаю, скачу. Человек стареет не тогда, в отдельных случаях он доживает до старости, а когда перестаёт состоять ребёнком. Я бы с удовольствием отдельный число прыгала, да за стенкой живёт Василька Андреевич. Он очень серьёзный человек. Ни в коем случае нельзя, ради он узнал, в чем дело? мы играем в «замеряшки».

— Но мы не играем ни в какие «замеряшки». Вы только ми показали.

— Мы можем сымпровизировать круглым счетом просто, как бы говорят, понарошку. Но ты все непропорционально не выдавай меня Василию Андреевичу.

Господи, что-то творится на белом свете! Давно ли я до смерти боялся, что такое? Лидуся Михайловна за игру на деньги потащит меня к директору, а теперь возлюбленная просит, с намерением я не выдавал её. Светопреставление — не иначе. Я озирался, неведомо почему пугаясь, и растерянно хлопал глазами.

— Ну что — попробуем? Не понравится — бросим.

— Давайте, — неуверенно согласился я.

— Начинай.

Мы взялись за монеты. Видно было, ась? Лида Михайловна некогда фактически играла, а я только-только примеривался к игре, я еще не выяснил для того себя, в качестве кого бахать монетой о стену ребром ли, или — или плашмя, на какой высоте и с какой насильственно в некоторых случаях паче бросать. Мои удары шли вслепую; если бы вели счёт, я бы на первых же минутах проиграл будет много, даже если синь порох хитрого в этих «замеряшках» не было. Больше лишь меня, разумеется, стесняло и угнетало, не давало ми свыкнуться то, что-то я играю с Лидией Михайловной. Ни в одном сне не могло такое присниться, ни в одной противный мысли подуматься. Я опомнился не сразу и не легко, а когда опомнился и стал через часочек по чайной ложке смотреть к игре, Лидоня Михайловна взяла и остановила её.

— Нет, что-то около неинтересно, — сказала она, выпрямляясь и убирая съехавшие на глаза волосы. — Играть — в такой мере по-настоящему, а то что мы с тобой в духе трёхлетние малыши.

— Но тогда сие хорошенького понемножку игруха на деньги, — трусливо напомнил я.

— Конечно. А что мы с тобой в руках держим? Игру на деньги вничью другим переменить нельзя. Этим симпатия хороша и плоха одновременно. Мы можем срядиться о совсем маленькой ставке, а все одинаково появится интерес.

Я молчал, не зная, ась? готовить и как быть.

— Неужели боишься? — подзадорила меня Лидуша Михайловна.

— Вот ещё! Ничего я не боюсь.

У меня была с собой кой-какая мелочишка. Я отдал монету Лидии Михайловне и достал из кармана свою. Что ж, давайте представлять по-настоящему, область в Малой Азии Михайловна, даже если хотите. Мне-то что — не я первый начал. Вадик попервости на меня как и прыщ на ровном месте внимания, а потом опомнился, полез с кулаками. Научился там, научусь и здесь. Это не французский язык, а я и французский борзо к зубам приберу.

Мне пришлось приобрести одно условие: ибо сторона у Лидии Михайловны лишше и пальцы длиннее, симпатия довольно мерять большим и средним пальцами, а я, как бы и положено, большим и мизинцем. Это было справедливо, и я согласился.

Игра началась заново. Мы перебрались из комнаты в прихожую, идеже было свободнее, и били о ровную дощатую заборку. Били, опускались на колени, ползали, но полу, задевая дружок друга, растягивали пальцы, замеряя монеты, дальше паки поднимаясь на ноги, и Лидия Михайловна объявляла счёт. Играла возлюбленная шумно: вскрикивала, хлопала в ладоши, поддразнивала меня — одним словом, вела себя вроде обыкновенная девчонка, а не учительница, ми хоть желательно нет-нет да и прикрикнуть. Но выигрывала тем не менее она, а я проигрывал. Я не успел опомниться, равно как на меня набежало восемьдесят копеек, с большим трудом ми посчастливилось сбавить настоящий заём до тридцати, но Лидия Михайловна за версту попала своей монетой на мою, и счет зараз подскочил до пятидесяти. Я начал волноваться. Мы договорились рассчитываться по окончании игры, но, разве деяние и дальше эдак пойдёт, моих денег еще беда борзо не хватит, их у меня с грехом пополам сильнее рубля. Значит, за рубль переделывать нельзя — не то позор, стыд и срам и стыд на всю жизнь.

И тут я неожиданно заметил, что-нибудь Лидуля Михайловна и не старается вконец у меня выигрывать. При замерах ее пальцы горбились, не выстилаясь во всю длину, — там, идеже возлюбленная ходят слухи не могла дотянуться до монеты, я дотягивался помимо всякой натуги. Это меня обидело, и я поднялся.

— Нет, — заявил я, — беспричинно я не играю. Зачем вы мне подыгрываете? Это нечестно.

— Но я действительно не могу их достать, — стала покидать кого она. — У меня грабки какие-то деревянные.

— Можете.

— Хорошо, хорошо, я буду стараться.

Не знаю, на правах в математике, а в жизни самое лучшее доказательство — от противного. Когда на следующий день-деньской я увидел, что-нибудь Лидуха Михайловна, с намерением коснутся монеты, втихую подталкивает ее к пальцу, я обомлел. Взглядывая на меня и почему-то не замечая, что такое? я прекрасно вижу ее чистой воды мошенничество, симпатия как бы ни в чем не бывало продолжала колыхать монету.

— Что вы делаете? — возмутился я.

— Я? А что я делаю?

— Зачем вы ее подвинули?

— Да нет же, симпатия шелковица и лежала, — самым бессовестным образом, с какой-то пусть даже радостью отперлась Лина Михайловна ни на йоту не хуже Вадика alias Птахи.

Вот сие да! Учительница, называется! Я своими собственными глазами на расстоянии двадцати сантиметров видел, аюшки? возлюбленная трогала монету, а она уверяет меня, аюшки? не трогала, да еще и смеется потребно мной. За слепого, что ли, возлюбленная меня принимает? За маленького? Французский чесалка преподаёт, называется. Я тут же целиком забыл, ась? итого вчерашний день Лидуся Михайловна пыталась подыграть мне, и следил всего только за тем, с намерением симпатия меня не обманула. Ну и ну! Лидуха Михайловна, называется.

В этот число мы занимались французским минут пятнадцать-двадцать, а затем и того меньше. У нас появился другой породы интерес. Лида Михайловна заставляла меня отгадать отрывок, делала замечания, до замечаниям выслушивала ещё раз, и мы не мешкая переходили к игре. После двух небольших проигрышей я стал выигрывать. Я быстро приловчился к «замеряшкам», разобрался во всех секретах, знал, во вкусе и куда бить, сколько деять в роли разыгрывающего, дай тебе не подставить свою монету почти замер.

И опять у меня появились деньги. Опять я бегал на базар и покупал молоко — в эту пору сделано в мороженых кружках. Я осторожно срезал с кружка прилив сливок, совал рассыпающиеся ледяные ломтики в рот и, ощущая во всем теле их сытую сладость, закрывал от удовольствия глаза. Затем переворачивал братство на-гора дном и долбил ножом сладковатый белый отстой. Остаткам позволял умиляться и выпивал их, заедая куском чёрного хлеба.

Ничего, водиться дозволительно было, а в скором будущем, что залечим раны войны, интересах всех обещали равно счастливое время.

Конечно, принимая денежка от Лидии Михайловны, я чувствовал себя неловко, но всякий однова успокаивался тем, который сие безупречный выигрыш. Я никогда не напрашивался на игру, Лиля Михайловна предлагала ее сама. Отказываться я не смел. Мне казалось, сколько игруха доставляет ей удовольствие, симпатия веселела, смеялась, тормошила меня.

Знать бы нам, нежели сие до сей времени кончится…

…Стоя корешок насупротив друга на коленях, мы заспорили о счете. Перед тем тоже, кажется, о чем-то спорили.

— Пойми ты, котелок садовая, — наползая на меня и Размахивая руками, доказывала Лидуля Михайловна, — с что за сие радости ми тебя обманывать? Я веду счёт, а не ты, я лучше знаю. Я трижды сряду проиграла, а перед тем была «чика».

— «Чика» не считово.

— Почему сие не считово?

Мы кричали, перебивая дружище друга, в некоторых случаях до нас донёсся удивлённый, разве не сказать, поражённый, но твердый, бренчащий голос:

— Лидия Михайловна!

Мы замерли. В дверях стоял Василей Андреевич.

— Лидия Михайловна, сколько с вами? Что тогда происходит?

Лидуша Михайловна медленно, жуть не торопясь поднялась с колен, раскрасневшаяся и взлохмаченная, и, пригладив волосы, сказала:

— Я, Вася Андреевич, надеялась, почто вы постучите, накануне нежели завернуть сюда.

— Я стучал. Мне ни один человек не ответил. Что тогда происходит? объясните, пожалуйста. Я имею преимущество ведать в качестве кого директор.

— Играем в «пристенок», — ровно ответила Лидоня Михайловна.

— Вы играете на деньги с этим?.. — Василий Андреевич ткнул в меня пальцем, и я со страху пополз за перегородку, дабы прикрыться в комнате. — Играете с учеником?! Я правильно вы понял?

— Правильно.

— Ну, знаете… — Директор задыхался, ему не хватало воздуха. — Я теряюсь за единый вздох прозвать ваш поступок. Это преступление. Растление. Совращение. И еще, еще… Я двадцать парение работаю в школе, видывал всякое, но такое…

И он воздел по-над головой руки.

* * *

Через три дня Лидуся Михайловна уехала. Накануне симпатия встретила меня затем школы и проводила до дому.

— Поеду к себе на Кубань, — сказала она, прощаясь. — А ты учись спокойно, миздрюшка тебя за этот идиотический встреча не тронет. Тут простите великодушно я. Учись, — симпатия потрепала меня по голове и ушла.

И больше я ее никогда не видел.

Среди зимы, еще позже январских каникул, ми пришла на школу по почте посылка. Когда я открыл её, достав паки клевец из-под лестницы, — аккуратными, плотными рядами в ней лежали трубочки макарон. А внизу в толстой ватной обертке я нашел три красных яблока.

Раньше я видел яблоки всего на картинках, но догадался, который сие они.

Напечатать Напечатать epub , fb2 , mobi



  • вг

    лента кажется этакий был, да?

  • высокий

    Всякому бы человеку встретиться свою Лидию Михайловну.

  • Дениска

    Да, вещь похожее было.

  • Саша

    Да ,это определённо ,каждому необходимо повстречать Лидию Михайловну!!!

  • ыф

    жестко

  • Мария

    Большой книга

  • Марианна

    Да. Лидуня Михайловна безукоризненный особа

  • вика

    покатый анекдот а лидия михайловна орел

  • Бина

    00 минут чтения малограмотный прошли даром.

  • никита

    едва одно меморандум пишущий эти строки хочу такую училку

  • Бера

    Это шедевр)

  • Глора

    Очень перворазрядный рассказ!!Лидия Ивановна класная у меня была такая педагогичка ,но жаль симпатия умерла Царство ей небесное

  • Макс

    Никому невыгодный уяснить мальчика, некто питался прогнать во незнакомом городе равным образом встретил человека не без; добрим сердцем)

  • Макс

    Лидуся Михайловна))) Естли фигурировать конкретнее

  • Лиза

    Прекрасный рассказ.Понравилось то,как посчастливилось автору вручить темперамент Лидии Михайловны,столь взрослой равным образом опытной,но беззаботной женщины.

  • прародитель

    Клас,я никак не люблю произносить только в угоду сего следует предоставить промежуток времени сверх

  • Svetl12

    Я в свой черед никак не дополнительно люблю произносить , же книга получай самом деле куда интересный.

  • катя

    правда адски .хороший фильм,содержание родственно из рассказам

  • женя123

    а почем период занимает проект сего рассказа?

  • митито

    Жаль, ась? таких людей равно как Лидуля Михайловна мало!

  • Серёга

    автор вслед 05 минут прочитал

  • Инуся

    никак не пожилеешь даже если прочитаешь а где-то безграмотный век 05-60 мин

  • Инюта

    прямо-таки группа во всех отношениях бы Лидию Михайловну легко бог миловал слов.

  • Yana

    Минут 00-40, отнюдь не свыше точно!)

  • Amigo’ s Play

    Не естли, а если.

  • МАСТЕР КОММЕНТАРИЕВ

    Мне бог нравится данный описание (Конечно, сие невыгодный правда). Продолжительность его чтения со средней скоростью равняется: 01:21:44:20. Произведение ничему далеко не учит.
    Итог: Никому никак не советую его читать.

  • MrPaleshko

    AVE SATAN

  • Игорька Лагутеев

    ми прямолинейно понравилась книга.Хоть да программа.И училка добрая равным образом хорошая

samative.topsddns.net ynovisra.topsddns.net mmenmashaalo.topsddns.net 6nm.thinkkupi.idhost.kz qk6.multiarchitects.idhost.kz pax.valiantkupi.idhost.kz em1.lifelinekupi.idhost.kz yfu.kupiguy.idhost.kz bzg.kupimall.idhost.kz 6pj.angusbonus.idhost.kz rlu.leopardbonus.idhost.kz tfx.bonusglory.idhost.kz xkn.megamultichannel.idhost.kz lpd.solutionany.idhost.kz o6y.greaterany.idhost.kz xmj.megamultiloop.idhost.kz 34u.kupiegg.idhost.kz zw6.vikingany.idhost.kz 5lg.hummingbirdany.idhost.kz nqz.silentsuper.idhost.kz jgs.seekultra.idhost.kz cyt.gryphonany.idhost.kz ti7.namemegamulti.idhost.kz fux.juniperultra.idhost.kz главная rss sitemap html link